Кецальпапалотль
heavy mental
Я ищу нужную скамейку вдумчиво и долго, чтобы не было так больно ждать. Я все время переживаю - переживаю, что она слишком изменилась, переживаю, что просто не узнаю ее, переживаю, что она совсем другая, что не смогу ничего сказать, что буду чувствовать себя глупой, неживой, деревянной. Я раскладываю вокруг себя два бутерброда с маслом, два абрикоса, бутылку чая, сумку, десятки салфеток и бумажных платков - это успокаивает. Меняю их местами, составляю смешные рожицы, пока не замечаю, что женщина на скамейке напротив смотрит на меня в упор и хмурится. Путаю ее с другими, порываюсь броситься на любую рыжую незнакомку, некоторые из них совсем чужие, я так боюсь, что это будешь именно ты, что же я буду делать, если ты окажешься такой неродной?
У меня аллергия на абрикосы, и мне нельзя читать письмо, пока она не уедет. Я не знаю, что мы ищем и куда идем. Не знаю, о чем говорить. Не уверена до конца, она ли это или кто-то другой. Я смутно помню голос, интонации, смотрю в пол, считаю, сколько лет мы не виделись и виделись ли вообще. Говорю о ерунде, быстро-быстро шагаю, не оборачиваюсь и пытаюсь понять, сколько апреля осталось внутри. Вместо того, чтобы обнять, безвольно машу рукой, улыбаюсь глупо и открыто, комкаю апрель, подбираю с земли пустой тюбик с клеем, рассказываю про Петербург, трачу носовые платки, трачу носовые платки, рассказываю, говорю о ерунде, безвольно машу рукой, трачу носовые платки и улыбаюсь открыто. Спокойная, совсем не чужая, слушает, обращается почти по имени, пока я щупаю сверток и гадаю, что внутри. Я опаздываю уже на час, но не ухожу, не могу уйти. Комкаю апрель, чтобы он стал еще больше - как лист бумаги. Мне так не хочется уходить! Мне так не хочется вновь понимать, что возвращаться столько раз нельзя.
В вагоне, не успев ухватиться за поручень, рву желтую бумагу с клоунами, конверт, снова бумагу с клоунами, конверт и скотч. Через стекла и спины пассажиров ты похожа на сестру, машешь, и я уезжаю. Судорожно выхватываю письмо, не понимаю всех слов, но понимаю, что надо плакать. И не плачу. Я поднимаю левую руку, поднимаю правую руку - убедиться, что еще живу. Я поднимаю уголки губ. Я разворачиваю воздушного змея и спрашиваю себя: смогу ли научиться бегать ради него? Когда поезд въезжает в тоннель, змей вырывается из рук, немножко взлетает, и можно не отвечать - он будет летать сам, без меня.