Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
22:58 

walk with no eyes, dance in the midnight

Kirmash
такие дела
в попытке определить конечную точку маршрута самое страшное — промежуточный разбор вещей, никогда не бывает яснее, что ты оставляешь позади, что стараешься забыть, а что — заставляют, в какой момент все отворачиваются и прекращают жить с тобой одним днем, садятся рядом, обнимают, тихо прося уйти, заменить себя другим человеком, способным на выживание в больничной палате, на бесконечном пустом плато, внутри синего цвета пламени, нет ничего лучше, продуманнее вычищенной комнаты, спасенного от случайного сна ребенка, стопки лишней литературы, отправляемой в печь. перебирать все значит отказываться от главного, в каждом разговоре я возвращаюсь на день назад, два, неделю, я вижу, как она ходит по комнате, почти танцуя, тонкие белые линии шрамов на колене, тонкие шлейфы пережитого тянутся за ней, словно потерянные в космосе люди, на губах все тот же мотив, к нему нельзя не привыкнуть, нельзя не полюбить все те же дни, пропускаемые сквозь разговоры, призма ее слов расчерчивает стены разными цветами, бесцветность прошедшего месяца исчезает, кто сказал, что невозможно жить, когда желание выбраться наружу, щурясь от обилия людей, возникает только в минске, ничего не разобрано, за три часа до поезда мы видим первого живого человека, лирично обмениваемся освежителями дыхания, размазываем краску по рукам, размываем границы дней, необходимых условий, сдержанной войны, не задумываясь, чем все закончится, с чего все началось, каким оно кажется, если смотреть на все с позиции незыблемого постоянства или пляски смерти. в поезде, укрывшись пальто, я вижу пересекаемые огнем линии, мы все жители разных островов, о чем и плачет мужчина через стенку, поющий невпопад, не желающий выходить, пока не закончится спиртное, я слышу, как смеются хронисты, преподаватели жизни, я забываю все больше вещей, и это - та самая собранность, не спрашивай, Джим, don`t you love her badly, каждая затяжка, каждое слово становится ответом, у зеркала она падает, на вокзале не чувствует рук, любимый, родной город, осознаваемый лишь заключением, чистоплотностью лиц, еще никогда не был столь далеким от самого себя.

11:59 

Доступ к записи ограничен

aquarellle
Time exists but just on your wrist, so don't panic (c) Fran Healy
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

03:24 

everything is illuminated

Kirmash
такие дела
мы не становимся лучше, не превращаемся в воду, принимаемую любым, не тратимся на себялюбие: высокий мужчина, прячущий своего ребенка за спиной, смотрел на меня, и я не знал, что он хочет услышать, оправдание: we could be heroes, утверждение: we все-таки are, это доказывает прокуренная насквозь майка, непрекращающийся смех, совершенно безалаберное спокойствие, эти четыре дня мы взяли взаймы, тяжелые люди уже стоят в очереди за своими ожиданиями, но мост протянут, карты раскрыты, невозможно разобраться, какой из городов стал роднее, девять поездов москвы, двадцать лет минска, смотреть на падающий пиздец, промерзая на детской площадке, проверять тесты, помечая правильные ответы в стиле немецкого порно, разделяться, выходить на чужой остановке, ожидание исчезает, остается только уверенность: по этим рельсам нас выведут домой в любом из возможных случаев, куда бы ты не пошел, и ты идешь.
щадящий режим сарказма, будильник на пять вечера, n. радостно кричит "Дух Рождества", охранник автостоянки плотоядно улыбается, дворники лениво машут метлами и вежливо просят уйти из их характерных жизней; забрасываем снегом курящих подростков, голосом Б. Н. доводим ее до истерики и после, цепляясь друг за друга, устало плетемся в толпе. каждый день — лучший, списывать все на инфантилизм уже не получится, амортизированные предчувствия не гнетут, запоминать ее шрамы, верить историям, даже не думать о том, что есть что-то еще, кроме рыжих волос, десяти пустых пачек, спрятанных под столом, список длиною в десять моих жизней, и начинаешь его ты, и завершаешь его ты.
страшно оставлять ее в холодном городе, очень непросто понимать, что дорога на вокзал начинает петлять соразмерно повышению частот в плеере, Джим тянет вечное Strange days surrounds us, как будто бы ничего не завершится, хлебные крошки выросли и стали горами, которые видны за семь, семьдесят, семьсот километров. Билетов больше, чем фотографий, музыки больше, чем тишины.
не заканчивайся.

01:07 

lock Доступ к записи ограничен

хэнк катится в ад
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

02:08 

nniddhogr
now can we please resume saving the world?
И в ответ на любые каверзные вопросы орать: «У меня писчебумажный магазин!»

23:03 

lock Доступ к записи ограничен

Dawn
and as she held her sword, she smiled like a knife.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

21:13 

Our eyes are underneath the ground

Kirmash
такие дела
В этом городе я ощущаю себя босоногим и слепым, маленький сгорбленный нищий, тянущийся к чужим рукам, не ездить в одиночестве в метро, цепляться за ее локти, цепляться за нее, словно темная волна настигает сейчас, проливной дождь, голуби возле вокзала не прощают нам курение, снега после двух недель почти нет, недоверие тает внезапно, одной попытки мало, но одного смеющегося человека уже достаточно, всегда будет достаточно. Не просить ее ни о чем, ждать, замечать: за ней тянется миллион следов, и это правда, в ней вся музыка и слова мира, и это правда, не требуется ни лиц, ни мнений, ни обещаний, но я все еще боюсь своего страха, я все еще нерешительный мудак, ее припирают к стенке, я срываюсь в другой комнате, это параллельные истории одного отчаяния, если возможно так говорить, если позволено нам, и я начинаю видеть, стоило ли все это копить годами, расшвыривать себя и склеивать чудовище похуже. Она читает вслух свой дневник, тетрадку, связывающую ее с друзьями-однокурсниками, я отдаю ей черную книжечку с картинами Ренуара на обложке, потому что это единственный способ расстаться с болезненным прошлым, но даже тогда она прячет лицо в ладони и отворачивается, еще страшнее мне запускать руки в свои внутренности, еще ближе, вот оно, вот — ты смотришь на себя, но она стоит рядом, кладет голову на твое плечо, и дрожь проходит, сочащиеся дыры внутри затягиваются, кажется, уже не уйти, никуда не уйти, незачем.
Меня забывают в Минске, паспорт плотно вшит во внутренний карман, но даже тогда мне легко стать уродом, вести себя еще хуже, причинять боль, не замечая последствий. Ее комната — безумное собрание сочинений и вещей, в ее жизни миллион историй, и все правдивы, моя же интрига зарублена на корню, я не могу успокоиться и успокоить ее, громадного плюшевого быка заливает грязью проходящая мимо машина, в десять раз хуже смотреть, как ее пытаются сломать, грозная армия летит прочь, оставляя после себя покореженные наши дома, отстраивать которые нам еще два дня. Еще два дня. И еще.
В один день мы тратим все деньги, во второй — покупаем выпивку и мороженое, это безумная мелодия, которая запросто может быть повторена еще много тысяч раз, и чем чаще ее слышишь — тем больше в ней можно найти, и есть предел, после которого ты никогда не сможешь прекратить заменять ей все. You and me alone share simplicity, в который раз я не ебанутый, в который раз я не могу понять, как вернуть эти десять дней, и она пишет мне "обнять и ударить по яйцам после того, чем ты жил последний год", и так она спасает меня, действительно спасает. На вокзале отключаются все слова, невозможно поверить, что вот к этому все и шло на самом деле, что вся эта дорога домой была не декаду назад, что еще предстоит учиться жить без нее, реабилитация нагло проебывается, но кого волнует, кроме нас, кого.
И я возвращаюсь гигантской каплей воды: растечься и не быть замеченным, собраться и неизбежно вернуться.

21:07 

stop it, talk it, stop it

Kirmash
такие дела
20:40 

не тебя ли гонят псы мои, шаман?
я в норвегии, я забыла, как называется мой остров, но это что-то такое, что уходит далеко в море;
я лежу в кровати с ноутбуком, у меня на окне кораблик, а за окном фьорд - горы и вода; маленькая лодочка на воде, солнце в облаках и гамак на дереве;
здесь полярный день - никогда не бывает темно.
тот маленький домик, куда нас пригласил пожить уехавший в осло Тронд, оказался огромным трехэтажным домом (желтый с белыми окнами); у нас есть два рыжих кролика и три крольчонка, кошка и пять овец - овцы гуляют по острову, иногда оставляя следы на песке у воды;
здесь так тихо, что у меня все звенит в голове; здесь можно сидеть на скале и смотреть на ракушки через пять метров лазурной воды;
здесь действительно лазурная вода; лазурная, бирюзовая и аквамариновая.
чайки едят крабов на скалах, оставляя их панцири высыхать на белесом солнце;
мы нашли сухую шкурку морского ежа и видели смешного голландца в амулетах в горах;
ели чернику горстями, прыгали по валунам над водой, собирали одуванчики для кроликов.

мы проехали всю шведскую лапландию, за полярным кругом северные олени лениво бредут по дороге;
мы ночевали в abisko - поселение в норботтен, летом солнце не заходит здесь ровно месяц; там я была очень занята - пятьдесят взрослых сибирских хаски и семь щенков, они облизывали мне лицо, я ходила вся счастливая и шерстяная.
мы ехали так высоко в горах, что там все время темно и хлещет ливень;
мы пили кофе на утреннем солнце в крошечной кофейне на горе - внизу море и леса до самого горизонта;
я учила шведский язык по смешным вывескам на дороге: домашнее печенье - двести метров, горячие вафли - за поворотом;
я учила саамский язык по названиям населенных пунктов в лапландии;
северные шведы говорят смешно и непонятно.

здесь - самое прекрасное место на земле.

@темы: олени, девочка-море, sverige, skandinavia, merenneito, johan

14:21 

Kirmash
такие дела
01:48 

Доступ к записи ограничен

fail better
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

18:01 

Kirmash
такие дела
19:17 

Kirmash
такие дела
19:15 

Alive she cried

Kirmash
такие дела
Зачем я здесь, дорогая кровинушка, зачем я здесь, что за вопрос, что за намерение, чего вы уже хотите, я поменяю фамилию, если это важно, поменяю отчество, если обещаете поставить, наконец, двери, никаких анархистов, никакого сна, я уже участник войны здесь, в Минске, в кармане — дыра от пули, есть выбор, не понимаю, куда бежать, зачем, что от меня хотят, всегда есть выбор, это страшно. Я не могу вернуться сюда, уже не могу, важно помнить: билеты обратно есть всегда, варианты всегда зарезервированы, забываем паспорт, забываем позвонить, забываем предупредить, что поезд откладывается, что я, возможно, уже не вернусь, может случиться все, что угодно, выбор есть, но происходит только неопределенное, рулетка раскручивается, в плейлисте первым — "When the music`s over, turn up the light", свет в поезде гаснет, женщина кричит в трубку "Здесь ужасно! Здесь просто ужасно!", смотрит на меня, я улыбаюсь, она отворачивается и шепчет "Слишком много людей. Не могу так".
В чем-то она права.
Слишком много людей, ничего не успеть, не заметить, я не могу привыкнуть к этой скорости, меня провожают трижды, всегда что-то срывается, я не могу уехать, пока не сдам экзамен марту, я не видел его уже тысячу лет, ни одного лиричного разговора, я не вжимаюсь в спинку стула, постоянно смеюсь, все вырезано цензурой, тайные заговоры, я не могу уехать, не могу, нет. Привычка: оставлять документы среди книжных страниц, никто не волнуется, все знают: возвращение неизбежно, здесь есть почти разрушенная карьера и почти кровавое наследство, этого должно хватить, это же почти взаправду. Я, не просыпаясь, бью ее по лицу, в это же время мать звонит бабушке, говоря: "Ты еще наплачешься от него, вот увидишь", бабушка просто посылает ее нахуй.
О чем они говорят, слышишь?
Мне кажется, что прошла неделя, никакого волшебства, никакой лиричности, слэшеры, сигареты, Дорз, рубашка становится мятой, пальто — в шерсти хорватских рыбаков, выйти на улицу становится все труднее, почти невозможно поверить, что она настоящая, что она дышит, к ее волосам можно прикасаться, никогда не отпускать, она не рассыплется, не исчезнет, оставив меня наедине с крысой и пеплом, рассыпанным по всей комнате, она находит у меня несколько десятков комплексов, никогда не отпускать, ссорюсь с ее мамой, "мир летит к ебеням, а мы прошли тест Люшера и читаем лукэтмишечку", после миримся, нет Красной площади, ничего нет, я не музыкант, не гений, не ебанутый, семнадцать баллов в тесте аутизма — смешной результат, но ведь не нужно быть никем, это до странности непривычно, и она просит привыкнуть, просыпается, когда я выхожу из комнаты, на ладони она протягивает брошку, которую нашла возле вокзала, говоря "вот и материал для лиричного поста", заколдованный круг, тюрьма не приедается, сквозь стены пробивается трава, мы кричим "Она дура! Дура!", я не могу уехать.
Они, конечно же, просто мудаки.
Я не знаю, когда увижу ее еще раз, это третья причина придти на вокзал и просто смотреть, как уходят "Москва-Минск...Брест...Прага", один за другим, возвращаться обратно, выдумывать новые причины задержки, не волновать бабушку, не отпускать руку, не отнимать ладонь от стекла, она закуривает на платформе, смотрит в одну точку, я знаю — виновата нога, заметить очень просто, до этого — не отпускать, до этого — сидеть на остановке, пока она рассказывает про Петербург, про Машу, более увлеченно — про футбол, созревает десяток дьявольских планов, заговорщицкий шепот еще при делах, вы бы никогда не подумали, что два лиричных дайри-юзера, длинный список, бабушка заталкивает меня в автомобиль, выворачивает рюкзак, бутылка Биттнера вываливается наружу, но ей не до того. "Пока тебя не было, я поссорилась с отцом", радостно говорит она, я снимаю ботинки и топчусь в луже, тысяча носовых платков, очередное обострение, спектакль ни для кого, в офисе пусто, можно закрыть дверь и тихо петь "Once loved but now forgotten they all ask why, She would do such a thing and show no remorse", прикидывая, когда денег снова хватит на билеты, не зная, что где-то пожинается кровавое наследство, дырка от пули затягивается, не ищи в этом ничего, и они пройдут мимо.
Потому что паспорт мы так и не нашли.

02:28 

lock Доступ к записи ограничен

леди печального образа
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

16:51 

Palaan

Kirmash
такие дела
Москва не страшная, Москва не слепит, она встречает меня у перрона, красное пальто, бутылка бронхолитина, юридическая академия, мне кажется, что я вечно промахиваюсь, что я не успеваю за ней, виски не помогает, бальзам не отпустит, расстояние только усугубляет, никто не верит ей, ее правда действительно похожа на роман, на очень хороший роман, вымыть руки, выжить на кухне, захлопнуть дверь в комнату и не выходить оттуда два дня подряд, выучить все книги на ее полках, не отпускать, найти красные бусы под кроватью, успеть затереть фразу "Я люблю расчленять (вставить необходимое)", требовать от нее рассказов, постараться запомнить хоть что-нибудь, остаются обрывки, остается почти все. Постоянно идет дождь, мы мерзнем под каким-то разукрашенным навесом, смотрим на людей, на часах белорусское время, некуда спешить, можно оставаться еще на день, на целую осень можно, мы не надоедаем друг другу, мне стыдно за проебанные годы, она не осуждает, она замолкает лишь тогда, когда я не слышу ее, когда шатает от усталости, накопившейся в уютном и дешевом Минске. я знаю: она не сумасшедшая, не хаос, у нее не безумный взгляд, она постоянно приоткрывает глаза, когда хочет держать их закрытыми, ее ноги на полу, она спит вторые сутки, я пытаюсь разбудить ее, а она смотрит на меня ясно и говорит "Я не понимаю, чего ты от меня хочешь".
Я не понимаю, как вообще это происходит, люди в метро отшатываются, когда я подлетаю к ним с вопросами, вы, случаем, не, нет, конечно, люди в поезде смотрят на сумку с книгами и шепчут "Ни хера ж себе", веря, что плеер не разрядился, что я ничего не прочту по губам, но. Она не умеет читать по губам, она не спасение, не обертка, не грустная фея, спрятавшаяся от людей, она достает зажигалку, чтобы сжечь обратный билет в стиле Комедианта, и я согласен, мне совершенно незачем возвращаться, она предлагает купить на оставшиеся деньги лыжи и, дождавшись снега, рвануть в Норвегию, мы сидим в кафе и я слышу ее, кричу что-то про лесбиянок, дважды задеваю ладонью горящую сигарету и не замечаю, мы перечитываем письмо бабушки и все еще умираем от хохота, аутист с лопатой, все проходит, она покупает мне самоучитель по финскому, сбрасывает плед, постоянно курит, но я не чувствую вкус табака, постоянно пошлит, но я не чувствую смущения, невозможно отпустить, мы что-то кричим синхронно, эта почти постоянная синхронизация, в третий день у нее поднимается температура, а я уезжаю, проводник подмигивает ей, полный мужчина протягивает зажигалку, она все еще стоит, никто не верит, никто.
бабушка после приезда спрашивает "Как доехал?", не слышит ответ, не поднимается с кровати, мы все еще на ножах, много плачет, я был в Москве, я почти ничего не помню, очень болит голова, кассир перепутала даты, поэтому я задержался, на работе думают, что я лежал в больнице с воспалением, я со всем разобрался, я все исправил, никто ничего не заметил, значит — вернусь.

02:01 

кармический фигнолог
А конец, это застрять на холодной, темной и пустой трассе под надписью “Oslo 128”. Но даже тогда все кончается хорошо.


14:47 

den stille pige

Kirmash
такие дела
когда уходит поезд, хочется не смотреть вслед. провожающие уходят, засекаешь время: три минуты хватает для того, чтобы опустел перрон, теперь можно открывать Мудиссона, можно читать вслух "Ты не мертвая, ты не из гипса, ты цветок", не путая местами строчки, потому что раньше это было сложнее, когда она поднималась по ступенькам и тащила за собой тяжеленную сумку, набитую книгами, одеждой, непонятно чем, она размахивала ей, пытаясь поднять повыше, группа людей сзади придвинулась поближе и зашипела "Вот, блядь, проводил, называется", словно они знали все, знали про ногу, которая никогда не перестанет болеть, про легкие, про то, что она спит, запрокинув голову, иначе начинает задыхаться, они ведь не знали, повторяю я себе, не знали, иначе бы не ушли за столь короткий срок, что-то покричав своей знакомой, у которой были короткие черные волосы и совершенно пустые руки.
да, я должен был сделать многое, сумка лишь начало, стоило сделать уборку хотя бы, думаю я, замечая в себе бабушкины интонации, пытаясь отыскать ее строчки, пока она не уехала, пока еще не поздно.
случайные поступки ничего не могут исправить.
еще раньше мы покупали крепкий Лаки Страйк на деньги, отведенные исключительно на сувениры, какие-нибудь дешевые сладости, я стоял и слабо понимал, что происходит, потому что кроме бесконечного цикла "вокзал-квартира" появился еще один, внутри, не надо об этом говорить, потому что она все же возвращается, отдохнув от моего неуюта, я встречаю ее в метро, прячу накрашенные ногти в рукавах, боюсь разочаровать, потом мы разговариваем на кухне до трех, смотрим на Хита Леджера до шести, пытаемся не уснуть до самого отъезда.
очень опасно мешать виски с эфедрином, очень сильная смесь — скандинавские стихи и Джим Моррисон, обними меня на Light my Fire, пускай и очевидное совпадение — скоро уезжать, выдержи еще один экзамен на ложь, после которого бабушка назовет тебя "девушкой из трудовой семьи", после чего предложит отвести в магазин женского белья. с оговоркой: внутрь не заходить. до ее приезда — судорожно смести пепел со стола, не забыть вынести мусор, промыть два бокала, символизирующие крах Аллена Карра (хотя специальность явно не его), засунуть виски в рюкзак, причесаться. Ключи в замке с обратной стороны, в дверь звонят, если что, у нас есть время, у нас будет время.
утром я глажу костюм, хватаюсь за бешено скачущее сердце, прислоняюсь лбом к холодному мясу, и оно тает сразу же, температура, выступление, я опаздываю, я ничего не вижу, нужно отыграть, потому что кто-то ждет, потому что не нужно лицемерить, чтобы мозги размазало по стене от одной только первой строчки, я грублю, у меня кружится голова, люди кругом грызут друг другу сухожилия, скорей бы это закончилось. я рассказываю кошке о тебе, и та ложится на плечи, говорит "все заросло", на это можно подсесть, но привыкнуть — никогда.
гринды кричат, испанка просится петь, над атлантикой растет вакуум, я медленно и неопровержимо хуею от счастья. пабам.

01:44 

lock Доступ к записи ограничен

Natalski
Wald, Hochwald, Holzfällen
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

18:04 

Reflection
и носик трогает сухой
я пони но это нормально

@темы: буземие

Нетвердый Язык

главная