19:43 

unrealized
beastly
это какой-то сумасшедший дом. я чувствую себя редкостной, непростительной дурой, кот не ест рыбу, которую я ему варю, я не мою посуду и не выкидываю окурки из пепельницы, и кот по ночам приносит мне их в зубах, все по очереди. я ужасная, я ничего не понимаю, но это черт с ним; я ни с чем не справляюсь, это гораздо хуже, дома ужасный, невообразимый бардак, я не могу с этим справиться, ни с этим, ни с чем либо еще. я переезжаю, и новая хозяйка объясняет мне, как нужно звонить куда-то и сообщать показания счетчиков на воду, мне хочется сказать ей, прекратите, я не собираюсь этим заниматься, мне двенадцать и я ничего не понимаю в серьезных штуках, оставьте меня в покое. я не знаю, как это - я буду жить одна, то есть, конечно, с ромой, но что меняет рома; у меня не будет дурацкой соседки-студентки, которая постелит скатерть на кухне, приклеит наклейку "не курить" или отдаст шторы очередному арабу, чтобы постирал. я не хочу, больше не хочу жить в доме с лифтом, я никогда в таком не жила, мне нравится мой, четырехэтажный, мне нравится балкон во двор и деревья, и трава, на которой можно сидеть и выгуливать кота, и как роме негде поставить машину, и даже как в кране на кухне образовалась дырка сверху, и он теперь похож на кита. я хочу жить в этом доме всегда, или хотя бы - в одном из соседних, не хочу перевозить вещи, ничего не хочу, только обнять кота и заснуть, ничего больше. мама, почему ты не сказала мне, что в этом мире происходят всякие сумасшедшие вещи, которые нельзя игнорировать, почему ты не сказала, что с какого-то момента нельзя будет засыпать спокойно в обнимку с котом, я не хочу решать проблемы, мама, я же их не создаю. мне хочется пожаловаться, мне хочется с кем-нибудь поговорить, но мне нечего сказать, я сама не могу понять, что со мной происходит, поэтому я просто реву и падаю роме на руки. рома переживает и спрашивает, в чем дело, я честно говорю, что не знаю, откуда я могу знать. ему кажется, что я вру, что он делает что-то не так, я не знаю, как его успокоить, я не знаю даже, как успокоиться самой. это глупая, никчемная, беспонтовая жизнь, которая мне не нравится, у меня уже не хватает сил всех ненавидеть и я начинаю всех любить; это этап, до которого не дошел холден, потому что холдену было семнадцать, я думаю, через год-два ты проникаешься ко всем, особенно малознакомым, нездоровым, чрезмерным доверием, как будто понимаешь, что проблема всегда была не в них, а в тебе, и тебе хочется, чтобы тебя сначала простили, потом полюбили, потом спасли. я не знаю, но мне представляется, что меня спасти не так-то сложно, мне кажется, я все равно все делаю правильно, но людей почему-то это расстраивает. британские тетки дико рассердились, когда я не пошла на grand бла бла бла final, особенно когда узнали, что я не умираю от страшной болезни, а просто хочу погулять по лондону, потому что это мой предпоследний день, и потому что я не знаю, когда еще я сюда приеду и приеду ли; я говорю это честно, и мне кажется, уже поэтому меня можно простить или даже полюбить, но британские тетки в ярости, им все это кажется incredibly rude; я не понимаю, я ничерта не enjoy speaking in public, отвечаю, я не виновата, что у меня это хорошо получается, мне просто хотелось съездить в лондон, и у меня не было на это денег; они не слушают. весь день я шатаюсь по лондону с гигантским чувством вины, глупым, необъяснимым чувством вины перед женщинами, которых я не знаю, мне просто хочется, чтобы кто-нибудь позвонил мне в лондон, я понимаю, что минута разговора стоит фунт, но что такое пять фунтов, если ты кого-то прощаешь, любишь или спасаешь, мне хочется, чтобы мне позвонили и сказали, что я все делаю правильно, мне хочется доказательства, что проблема не во мне. мне всю жизнь было на всех плевать, а теперь я внезапно всех люблю и не знаю, как с этим быть, люди делают и говорят незначительные, неочевидно обидные вещи, от которых хочется купить жигули и укатить в лес, построить дом, сделать небольшой огород и остаться там навсегда, никого никогда не видеть. ужасная, пугающая перспектива, но лучшая из возможных, никаких случайных обид, никаких обещаний и ожиданий. дело, конечно, не в лесе, но я не умею отгородиться сама, я не справляюсь, я не могу, мама, я так всех люблю, я не могу, мне хочется, чтобы все меня тоже любили, хотя бы вполсилы. мне не нужны глобальные жертвы, мама, но мне хочется, чтобы меня обнимали ночью, даже когда жарко, мне хочется, чтобы не уходили спать посреди фильма; я не прошу икс шестой, честное слово, мне ничего не нужно, только чтоб за меня хоть каплю переживали, я же переживаю за них, за всех сразу, боже, я так за них боюсь. если бы у нас была традиция разговаривать, мама, я бы все это тебе сказала.

05:46 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

01:47 

Доступ к записи ограничен

Джек
cold fish
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

12:32 

lock Доступ к записи ограничен

падрэ Алькадес
Буэнос диас, голодранцы, я пришел надавать вам по соплям кредитными билетами.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

10:59 

леттипяя
не тебя ли гонят псы мои, шаман?
вернулись с utö; прямо из самой книжки астрид линдгрен;
когда-то это казалось мне невероятным: мир "острова сальткрока", рейсовые кораблики, снующие по шхерам, крошечные острова в архипелаге; теперь - я здесь, кораблик, плутая в шхерах, останавливаясь у каждого островка, везет нас на utö; вечернее солнце заливает верхнюю палубу; я пью чай с лимоном и красное вино;
кораблик приходит на utö к девяти вечера; на причале нас встречают новые чёрвен в узорчатых свитерах и новые стины - беззубые и простодушные, с новыми большими и добрыми собаками;
настоящая островная жизнь: ключ от комнаты в отеле - у адама, адам работает в ресторанчике с камином и неистребимым запахом копченой рыбы; отель - очаровательный деревянный домик, из окна душевой - какой-то невозможный вид на расстилающееся внизу море;
здесь, на размеренном острове, не любят просыпаться рано; поэтому в семь утра нам кажется, что мы здесь одни; море шумит, мы бредем завтракать в värdshus по солнечной тропинке; värdshus - тих и пустынен; тут можно самому печь вафли (с клубничным вареньем) и делать сок из апельсинов; две порции фруктового салата, горячая вафля, оранжевая яичница; хлеб к завтраку пекут на знаменитой пекарне utö; он еще совсем теплый;
после завтрака мы идем на пристань; на пристани - красные деревянные домики, открытые веранды, где можно выпить первый утренний кофе; беловолосая девочка, которая продает мороженое, дает нам напрокат два велосипеда;
оставляем сумку с вещами у адама; адам дает нам огромный проржавевший ключ с пробковым брелком, забираемся в сарайчик, где тоже пахнет сетями и копченой рыбой, оставляем сумку и уезжаем;
остров пока еще пустынен, редкие прохожие на лошадях и велосипедах; дорога вьется по полям фисташкового цвета, в полной тишине, через бледно-фиолетовые заросли колокольчиков, вдоль бесконечных сосновых лесов; до другого конца острова - сорок пять минут быстрой езды, вверх и вниз; сворачиваем на совсем узкую тропинку и выбираемся к морю; на тот самый белоснежный песчаный пляж;
здесь только море и мы; когда я провожу рукой по теплому песку, кажется, что я глажу шершавую морскую кожу;
едим персики и сливы, сок стекает в песок; бродим по кромке моря, прыгаем со скалы на скалу;
через два часа нам пора ехать обратно; последняя лодка в стокгольм - в три часа дня; на острове - день летнего солнцестояния, еще одна живая иллюстрация к книгам линдгрен; остров вдруг оказался переполнен, на зеленой поляне только что установили майский шест; у каждой девушки - трогательное и милое платье: коротенькое, белое или в цветочек, с кружевными оборочками; на голове - цветочный венок;
у пожилых островных шведов - смешные деревянные тележки на велосипедах; в такой тележке обычно сидит жена с серьезным и сосредоточенным лицом, такая умора.
приезжаем в нашу деревушку; в värdhus - традиционное меню к midsommardag (день летнего солнцестояния) - молодая картошка, селедка и ванильное мороженое с клубникой; поэтому мы обедаем в морском баре segelbaren - едим печеные овощи, молодую кукурузу и копченую курицу в томатном соусе;
наш кораблик, подойдя к причалу, протяжно и низко гудит три раза;
один из лучших дней в моей жизни.

@темы: олени, девочка-море, skandinavia, merenneito, johan

01:38 

Доступ к записи ограничен

fail better
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

23:16 

lock Доступ к записи ограничен

hushabye
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

01:10 

lock Доступ к записи ограничен

Линия Мажино
воображаемый друг
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

12:31 

кармический фигнолог
В детстве, самым страшным ругательством было слово «предательница». Его говорила мама, прищурив глаза и как будто выплевывая. С надрывом и отчаянием. Услышав его, было ощущение, что все внутри падает, рушится, как лавина... Это было слово, пути назад от которого нет: акт предательства совершен и никакое раскаянье, самобичевание, прощение его не аннигилирует.

Нынче я редко выхожу из дома. Когда выхожу – надеваю легкие платья и почти всегда забываю лифчик. Такое со мной впервые. Я ритуально носила его с 14ти лет. Мой дом порастает тонким слоем неухоженности. Пару дней назад я перестала мыть столовые приборы. Надоело. Всегда ненавидела это делать.

Мне снится, что я должна идти на торжественный прием или ужин, а платье на мне не сидит и у меня нет к нему туфель. Крыша небоскреба. У меня большая голова и маленькие босые ноги. Нелепый черный корсаж, который сидит криво. Вокруг меня собираются отсальные участницы. Красивые. Длинноногие. В чем-то воздушном.

Мне снится, что я должна вести урок, но не могу ничего объяснить – я ничего не знаю. На меня смотрят. Я начинаю кричать и рвать на себе одежду.

Читать книжки очень умиротворяет. Повествование бубнит в голове приятным авторским голосом. Стоит закрыть книгу, и голос пропадает. Тишина. Пустота. Механика. Иногда она дает сбои. Коллекционирую занятия. Переводы текстов для театра. Продажи по телефону. Все лишь бы не привязывать себя полностью к чему-нибудь очередному, не моему и бессмысленному. Кручу пои. Кручу педали.

Жизнь пустая и мелочная и в ней нет меня и я не знаю, где я есть. Вечерами, после ужина, Антон играет. Потрясающий невидящий взгляд. Я сижу в кресле обняв колени и внутренний голос говорит: «предательница». Я часто слышу это слово теперь. Папа осторожно кидает мне ссылки на разные университеты. Финансовая журналистика.
Папа, говорю, не расстраивайся. Я клинический гуманитарий, я буду преподавать, как таким и положено. У вас еще есть Алекс, уверена, он вас не подведет, у него все получится
Папа говорит: мы все-равно тобой гордимся. Ты у нас молодец.
Я слышу это «все-равно» и давлюсь слезами.
Внутренний голос говорит: «предательница»

13:09 

кармический фигнолог
Я давно вынашивала идею сделать какой-нибудь сайтик про готовку.
Потом мне скинули ссылку. И я поняла, что все сделано до меня. Мой вклад в данную область не требуется. Данный ресурс идеален.

15:30 

lock Доступ к записи ограничен

Z.
хэнк катится в ад
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

10:06 

онанизм
это было давно и неправда.

02:25 

lock Доступ к записи ограничен

Z.
хэнк катится в ад
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

00:44 

Hometown glory

Kirmash
такие дела
Она знает, как отыскать маньяка в пожилом мужчине, неразборчиво рассказывающем о своем нестройном доме, пятая тарелка молчания, мы принимаемся все за танец с правдой, обнимая ее талию с обеих сторон, вполне достаточно дружеского огня и тихой поступи, десятка несуществующих выставок и музеев, выросших за одну ночь в домах с битыми стеклами и распоротыми подъездами. Она знает, как стоит давать прикурить, кому и, что главное, зачем; Цой курит ее сигареты, потому что ему в лицо бросают цветы вместо пакетиков героина, картонное надгробие с распечатанными на офисном принтере знаками протеста провожает наш четвертый день задумчивым раскосым взглядом, вымышленный поезд опаздывает на семь часов, торопиться некуда. Она знает, почему покончил с собой Симор Гласс, среди забытых книжных переплетов находятся такие, которые сами бросаются к ней в руки, шеренга растет, нетерпение все больше, Хорнби хочет сбежать, забраться под бок фиолетовому бегемоту, замереть до следующей попытки нырнуть в светящееся настойчивой надеждой озеро, до строчки I`ll kiss you again between the bars, до последнего выжившего пассажира.
Рыба не желает расставаться со своим хвостом, память не въедается в дерево, бариста с коктейлем «Московская девчонка» растворяется в гигантском составе из лиц и древесной коры, я не подаю руку женщине с ребенком, здесь слишком много асфальта и нет ни одного красного цветка, ни одна прибрежная линия не звучала настолько чисто, как сейчас, и она знает, какой должна быть причина, чтобы расстояние было так похоже на все, свешивающееся с крыш вагонов, говорящее с нами. Проваленный экзамен на честность, участие — один из кусков стекла, за которым ходят немые птицы, прикрывая свои глаза длинными седыми перьями; участие — одна из тех страниц, которые при ней не хочется перевернуть. Она знает, что последней поцелует запястье Кита Ричардса, сыграет на одной струне от скрипки мягкую симфонию, от которой мостам и смертным станет легче. Жаль, нельзя сказать: мы подсыплем в их безвкусную еду белый порошок и убежим на ближайшем корабле, кто-то роняет чайку в воды канала, слежка до ближайшего общежития оборачивается допросом вслепую, дешевый кофе и разговоры о слабостях и связях всегда оказываются к месту, мы все еще печальные уродцы, но в целом очень даже ничего.
Все очень даже ничего, все придорожные столбы не меняют цифры расстояний, отказываются уходить, она знает, что не проснется из-за температуры и грохота надвигающегося состава, я собираю два пакета еды, от которой все прибрежные латаные коты станут слабоумными импотентами, мягкие черные шелестящие платья обволакивают уродливость, смешаются с происходящим явно вовне, с нами ничего не случится, ничего не случится, вершина айсберга всегда спрятана под водой, одинаковый сон — еще не признак страха, не гарантия близости, мы смотрим на один и тот же луч проектора, не опуская глаза на экран, и кажется, будто бы изображения нет, только тишина, только направление звука, подними руки и притворись, что пальцы на глазах у всех выпишут что-то более живое, чем паука, что-то более пустое, чем тень человека. Кажется, ты знаешь, как это делается.
Я держу ее руку на вокзале, поезд слишком быстро уходит, бежать, бежать, бежать до конца платформы, расталкивать сумчатых и длинноногих, выкуривающих свои стриженые ногти, завернутые в фотографии только что уехавших, и только она обещала вернуться, я все еще помню ее руки, нашу спасительную ложь, Харон поправляет синюю униформу, цербер целует самого себя, я поднимаюсь с земли, чтобы вернуться домой и припасть губами к задыхающейся старой женщине, ее мягкая дряблая рука, бесхвостая дрожащая рыба, у которой сквозь кожу и опустошение пробивается мертвенный вкус, и я повторяю: она вернется, я вернусь, время сойдет с полей, нас заберут домой.

21:50 

Доступ к записи ограничен

the Dude abides
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

21:52 

в сессию особенно актуально

капля|никотина
однажды вместо солнца взошла овца
Всякое бывает. Вот вам история про кузнечика и осьминога. Целый год кузнечик собирал желуди и складывал их на зиму, а осьминог бездельничал со своей девкой и смотрел ТВ. А когда пришла зима, и кузнечик умер, осьминог съел все его желуди и купил себе спортивный автомобиль.

@темы: цитаты

05:17 

эффект милиционера Виталия

pani pony
deerleader
01:27 

Come with me dance, my dear, winter's so cold this year

Kirmash
такие дела
спросите меня, что я помню, спрашивайте каждую секунду, настоящее вымирает, рассыпается горящими картинками, я забываю, что причиняло боль, что давило внутри так, что все накопленное могло бы изобрести свой способ выйти из чистой роли тишины. все собирается по крупицам, по одичалым запахам: совершенно неживые дети, разбросанные по переходам мягкие тела, я провожаю их, стоя под вокзальными часами, вспоминая о шипящем ожидании, привычно выхватывая из толпы красное пальто, ночные поезда, странные мужчины, боящиеся тишины, ночующие в тамбуре, у них хорошо подвешен язык, они болеют за цска, я укрываюсь пальто, под головой - летящий в гнездо кулак, и вижу, как гигантская волна ползет по равнине, смывая все, что когда-то имело значение, раздирая на щепки дома, сминая остовы тлеющих людей, заглушая ликующий фальцет. открыть глаза и понять, что время даже не сдвинулось, обратные билеты не оправданы, я успею увидеть ее, возможно, в пролетевшем вагоне метро, в холодно бурлящей толпе, еще раньше. ее волосы не редеют, не горят, как раньше, бледное море, омывающее фотографии и поникшие цветы, старая знакомая пыль, тридцать миллионов сигаретных пачек, платье, которое она шила, чтобы казаться красивой, хотя она — красива. Это шаги босиком, на цыпочках, отнимая каждое мгновение у бессердечной суки необходимости, сквозь наступающие тонкие заповеди, которыми исписана каждая страница наших альбомов, каждый светильник в комнате, которые становятся рассказом, протянутым от первого дрожания струны до последней капли коньяка, разлитого по полу. невозможно молчать, но еще больше страх оказаться неспособным высказать все, что находится в ней, арбат вымер и пахнет тихим светом снующих в запустеньи людей, ее руки теплее догорающих книг, вокзал пылает, когда я тушу о него сигарету, все кругом пылает, а она стоит за стеклом, и я прошу ее не забывать, я прошу положить мне на глаза две монеты, я прошу ее не умолкать.
тогда окажется: стареть совершенно не страшно, боязнь узнать самого себя — страшнейшая из тайн, определившая меня, она показывает мне мост, не дает подойти к перилам, не прекращает мерцать. она младше меня, она ведет меня, как слепого ребенка, по сухой земле к оазисам, я жду, когда снова смогу превратиться в реку, пропускающую сквозь себя растущие камни, мертвый остров, крылья бабочки, затекшие руки. я читаю, как пожилой психотерапевт влюбляется в свою пациентку, как тринадцатилетний битник танцует с матерью своего друга, как подтверждение правильности пути становится основной ценностью в крошечном подобии последнего и самого важного путешествия. она мечтает о жабах и больших собаках, ей никогда не дарили простые цветы, она может рассказать про сотни книг и миллиарды песен, она учит не только плохому, ей незачем врать. когда я нахожу ключи от входной двери, глубоко внутри заканчивается зима.
каждая записка становится своим особенным знаком, стоит ли бросаться в приливные воды, чтобы не вспоминать, как часто все происходящее обращается в тебя самого, и ты касаешься его, трепеща. она говорит, что сон с дрожащими лифтами символизирует все мои страхи, сон с умирающей матерью говорит о переменах, я цепляюсь за каждый звук, чтобы не растерять ожидание, не растратить его на пустые стихи о холодных прихожих, она играет на пакетике из-под молока Strangers in the Night, музыка оправдывает человечество, поезд не трясет, один год в сущности оказывается пустяком.

00:16 

lock Доступ к записи ограничен

хэнк катится в ад
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

17:32 

гришковец в блоге изошел говном по поводу германики
оставим за скобками, что это нехорошо (долго перебирала слова, поставила самое нейтральное). художники не должны друг в друга швыряться. а матерые, тем более, не должны швыряться в маленьких
в тексте меня заинтересовало другое. то, что долгое время смутно раздражало. издалека и неформулируемо
гришковец пишет:

Десять лет назад я приехал в Лондон и увидел прекрасный, небольшой театр "Ройял корт", который стоит в самом центре района Челси, на Слоуни скуэа. Это в высшей степени дорогой и буржуазный кусок Лондона. И вот в этом театре шли спектакли, рассказывающие жизни спальных районов, о заблудших гомосексуалистах, о беспросветных мелко-мелко буржуазных устремлениях низов, о бессмысленной жизни наркоманов из убогих пригородов английской столицы. Весь этот ооочень буржуазный театр с таким репертуаром выглядел для меня, как издевательство над искусством, а главное над теми задачами, которые призван ставить перед собой художник. Вернувшись из Лондона я говорил об этом, но этого никто не хотел слышать. Ф я понимал, что всем хочется поехать в Лондон, и хочется поехать на международные фестивали, и хочется быть замеченными "Ройял кортом", а для этого нужно делать что-то соответствующее.

Меня в самом деле всегда удивляло то, что огромное количество писателей, драматургов, режиссёров театра и кино делают те произведения, герои которых никогда эти произведения не увидят


дальше идет про то, что все фильмы германики не увидят те, про кого они сняты. и это полная фигня.

и далее

Большинство тех произведений, о которых я говорю, были довольно сильными, но совершенно безадресными, т.е. по сути бессмысленными высказываниями.

Но тем не менее, вся такая литература, всё такое кино и такой театр изображали гордую позицию настоящего искусства, не пытающегося понравиться. И со своей этой гордой позиции такое искусство и его авторы заявляли о бескомпромиссности, о глубоком знании жизни и утверждали, что у них есть особое право, по причине той же самой независимости и бескомпромиссности, об этой правде жизни говорить

и автор уходит в совершенно другую сторону. клеймит продажных драматургов etc
говорит, что театр док породил попсу (школу-то смотрят те, кто в ней учится. письмо нашло адресата. и это тоже очень плохо по гришковцу)
независимое искусство должно существовать независимо etc

в месиве неприятия одного художника по отношению к другому есть зерно смысла
когда довольно сытые люди увлеченно пишут тексты (снимают кино) о бомжах, проститутках, больных брошеных детях - обо всем том, с чем (скорее всего) они никогда в жизни не столкнутся (а если и столкнутся, то вообще не так, а более умело что ли) - это китч
именно этот китч подбешивает у меня в журнале, и в театре док, который я люблю и обожаю
мне кажется, что произведения искусства должны быть тождественны тем, кто их пишет. ну вот пойду я к бомжам. посижу с ними три часа (больше не выдержу). диктофон запишет диалоги. пока расшифровщица будет расшифровывать их, я возьму коммент у врача (сколько можно прожить, если спишь на люке центрального отопления) и у психолога (по какой причине люди перестают бороться с жизнью и уходят в бомжи). потом все бодренько склею. получится развлекательный текст. его вынесут на обложку, назовут лучшим материалом номера, гл ред скажет, что я молодец и мы с ним выпьем - я буду пить французское вино не дешевле 400 рублей, а он, скорее всего, виски. журнал хорошо продастся, его будут читать в метро женщины в натуральных шубах и юноши с айфонами
офигенно
бомжи, те, диалоги которых записаны мной, возможно доживут до лета

тут есть дилемма: писать ли о язвах жизни, которые ты не можешь залечить?
для чего о них писать - чтоб знали? чтоб сочувствовали? для развлечения (вот какая у нас есть экзотика)?
или не писать ни при каких обстоятельствах, как журнал "афиша"? не самый лучший пример - по жанру этот журнал другой. но ладно, представим, что в журнале такого типа тоже могут быть социальные статьи. и они могут быть позитивными (вот как надо, смотрите какой молодец) или негативными (разверзся ад, и мы туда глядим. с нескрываемым интересом)
другое дело, что нет у нас популярного журнала, который одновременно диктовал бы стиль жизни (как это долгое время делала афиша), не убеждал бы нас с нашими зарплатами в 30-40 тыс, что платье за 20 - это ужасно дешево, не воспевал бы дашу жукову (на ее месте любой был бы молодцом) и рассказывал бы о всех аспектах жизни городского человека 25-45 лет с указанным уровнем заработка
вот такое издание необходимо. а вместо него запускают сноб (непонятно для кого. для ста человек, умеющих читать по-английски и не нуждающихся в подобных русскоязычных вещах?). и еще какие-то издания про звезд. и все еще выходит женская жвачка, полностью стагнировавшая за последние три года (раскрыла тут журнал мини и сразу закрыла. в крайнем изумлении - ну как же так можно-то? время ведь идет)
и пьесы такие необходимы, и фильмы. про нас. ибо нас много. и мы хотим узнавать себя в героях

@темы: культур

Нетвердый Язык

главная