• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
18:08 

Почему не пишу?

heavy mental
- Курьер. С 14 лет. 60.
- Шестьдесят чего?
- Тысяч долларов. В день.
- Лет? Килограммов?
- Рублей за поездку.
- Вычеркивай.

- Курьер. С 15. 300 рублей в день. Работать пять дней в неделю, с 10.00 до 20.00.
- Вычеркивай.
- Да нет, подожди, 300 рублей же!
- Вычеркивай!
- 300 рублей!
- Ампутация ноги!
- Ладно, ладно, вычеркиваю.

- Консультант. 200 долларов. Размер одежды - 40-42.
- Суки! Вычеркивай.

- Социальная работа. Пунктуальность, коммуникабельность, приятная внешность.
- Вычеркивай.

- Что осталось?
- Проституция! Ура!

11:27 

Старость - не радость.

heavy mental
Я пытаюсь удержать в руках зонтик, Зенит, зажигалку, мороженое, ложку, дядин рукав, крысу, сумку; настроить резкость, ответить на звонок, не упасть в лужу и наконец выговорить четко: "Почти шовершеннолетие" с орешками и шоколадом во рту. Заканчиваю говорить с мамой, смотрю на часы, восторгаюсь ночью и фонарями, нажимаю на кнопку, восклицаю на всю улицу: "Мне через четыре минуты шестнадцать, все!" Звонит Алиса, поздравляет, спрашивает, успела ли первой. Я роняю зонтик на мокрые камни, чуть не падаю сама, хватаюсь за дядю снова, сую Крысу в сумку, кричу: "Хватит меня хоронить, еще три минуты! Я еще молодая!" Смеемся, дядя кричит в трубку, что мы ее целуем, она неожиданно отвечает, что тоже нас любит и целует, еще раз поздравляет, я ем мороженое и раскрываю зонтик, нажимаю на кнопку, заканчиваю разговор. И вспоминаю, что мои часы отстают на пять минут.
Поздравляет меня в метро, дарит Крысе пачку шоколадных вафель, подарок мне еще где-то там, обнимаемся весь путь вниз, я растроганно благодарю и засыпаю.

12:36 

Петербург.

heavy mental
А, кстати. Приезжаю 28. Остаюсь до ночи 31. Кто желает видеть-утешить-напоить-накормить потрепанного и бледного меня со свежими боевыми царапинами на руках и горящими глазами и, возможно, совсем грустную Крысу - милости прошу. Нет, я вполне нормальная, ни разу не депрессивная малолетка (28 мне уже будет 16, ага), говорю даже чуть больше, чем обычно, посматриваю в глаза. Вообще вру - утешать не нужно, потому что я большое зеленое яблоко, да. После ночи дня рождения в поезде на сидячих местах вообще буду прекрасна и обаятельна. Так что пишите.
запись создана: 23.07.2007 в 12:28

10:56 

Ликвидация! Ликвидация.

heavy mental
Я выкинула своего ангела-хранителя в окно, а теперь еще и удивляюсь, почему так плохо.

11:02 

-

heavy mental
Флейта с утра звучала так грустно, что я швырнула ее об пол, и она разбилась.

19:02 

Ограниченность.

heavy mental
Если к 18 я смогу купить себе арфу, и у меня будет место, где на ней можно будет играть, и будет слушатель, хотя бы один - о, я буду знать, что чего-то добилась в жизни.

00:15 

Манифест максимализма.

heavy mental
И никакая я не сказочница, никакая не волшебница, не воздушная девочка с большими глазами и крыльями из тюля за спиной, у меня не тонкие запястья, не добрый взгляд, я не верю в ангелов, я покупаю в супермаркете у метро замороженные овощи. На моем красном пакете кривят лица уродливые японочки, потому что я мну его в своих неуклюжих руках, в пакете мои неудачные рентгеновские снимки. Становится плохо на кольце, сползаю вниз, трогаю чьи-то лаковые туфельки очень осторожно, глажу толстый чемодан, провожу рукой над фантиками на полу, меня никто не замечает. Закрываю глаза и начинаю тихо выть детскую песенку, пол трясется, фантики пляшут, люди где-то вверху толкаются, говорят, потеют, рвутся наружу, внутрь, разрывают руки, ждут, выходят, а я в восемь утра сижу на полу в метро и пою. Когда поезд останавливается и пассажиры меняются местами, я остаюсь, но меня так никто и не замечает. На втором куплете выхожу, рассовав фантики по карманам.
Я говорю с плюшевой крысой не из-за того, что я верю в чудеса, не из-за того, что хочу казаться безумнее, интереснее, чем я есть - мне просто не с кем говорить. Вся такая притягательная, такая необычная, играет на флейте-сопелке, роется в мусорных баках в поисках чужого прошлого, врет, что ее зовут Бейгад, разрывает перед всеми свои секретики, собирает монетки с земли, разрезает струны на гитаре, а потом все равно возвращается к долгим разговорам с ватой, синим мехом и двумя стежками черных ниток. Все встречают, встречаются, провожают и начинают сначала, у меня же ничего не происходит. Утешаю себя, что в сентябре лягу в больницу, может быть, после этого мне станет легче. И никакая я не сказочница.

19:18 

Еще будет.

heavy mental
Сажаю крысу на зеленую скамейку, сама сажусь рядом, беру ее за толстую мягкую лапку и говорю: "Нет, я совсем не люблю этот город, честное слово".
Сажаю крысу на край фонтана - безумно боюсь, что подует ветер, и она утонет, быстро фотографирую и так же быстро спрашиваю: "Нет, все города одинаковые, понимаешь?"
Сажаю крысу на середину площади, люди ее обходят, показывают пальцами, улыбаются ей, я кричу, заглушая ветер: "Не такой уж и красивый он! Зачем мне его любить, этот город?"
Сажаю крысу рядом с подушкой, укрываю краем одеяла - спи, дорогой друг, а я достану книжку, возьму тебя за толстую мягкую лапку и скажу: "Нет, я совсем не люблю этот город. И его белые ночи".
Я постоянно повторяю себе, быстро и бездумно фотографируя, что этот город - не мой, не для меня. Мой - ожог в виде вытянутой дождевой капли на запястье, мой - шрам на губе. Моя клетчатая рубашка, которую носил отец, когда ему было семнадцать, моя сумка с оторванным ремнем, криво обрезанные джинсы, хлам и мусор на память, большая мятая карта того самого города, который я не люблю. Петербург - не мой. Повторяю все быстрее, пока не сливается в одно слово, становится ложью, нема я, а не Петербург. Я брожу целыми днями по городу, никуда не захожу, не спрашиваю дороги у прохожих, карта лежит все это время в сумке - не хочу, чтобы видели, что я турист, что я тоже чужой для города. А вот крыса и Финский залив - родные, только у крысы сильнее оттенок, и грусть у крысы тоже сильнее. За пять дней я разучилась писать, но научилась ходить, медленно, с чувством. С чувством, что скоро уеду, буду сидеть дома в одиночестве, размораживать фарш и захлебываться водой из-под крана. А здесь пью кофе и покупаю ночью ватрушки, чтобы веселее ехать в автобусе в неизвестную сторону. Мне так нравятся люди, мне так нравятся дожди, мне так свободно, у меня почти нет денег, только жетоны на метро и рублевые монеты, я все это так давно не видела, я привыкла к обоям и хриплому чайнику, и к однообразному серому потолку, и к одиночеству, но города все равно все одинаковые, понимаешь, крыса? Мне пятнадцать лет, и это так ненадолго.
Я возвращаюсь, вытаскиваю свой пакет на платформу, дядя корчит мне рожи, здравствуй. Отворачиваюсь от него на мгновение, показав язык, смотрю на Москву и чувствую вдруг, что рядом с ожогом привязана тугая леска. Знаешь, тянет обратно. А карту я выбросила в Неву.

23:24 

"Немые львы"

heavy mental
Петербург, приезжаю 10 или 11, на три дня, может быть, на четыре, свободы будет мало, но будет. Кто хотел бы видеть - отмечайтесь, оставляйте номера телефонов, координаты широты и долготы, души в залог, пожелания.

02:06 

37.9

heavy mental
Продолжаю по частям удалять все из жизни. Началось со старых плюшевых игрушек, которые раньше ласково таращились на меня со стеллажей по ночам, а заканчивается шторами, телевизором, часами и одеждой. Вынесла из комнаты магнитофон, сорвала со стен плакаты, снимаю по одной картины, осталось только выкинуть диван с балкона и спать на полу. Нет, не ремонт. Нет, просто мешают обои. Часы тоже мешали. Не решусь тронуть книги и стол с компьютером. Компьютер скоро умрет сам. Чищу телефонную книгу, пять кругов, на последнем остается только мама. Несколько номеров в голове. Удаляю календарь, рву все письма и отпускаю страницы из дикобразодневников. Все ярлыки с рабочего стола - прочь. Нет, не жалею. "А потом и ты исчезнешь, удалишь себя из своей же жизни," - говорит дядя, смотря на пустые полки. Разбить ламинатные доски. "Она съезжает с катушек". Разбить ламинатные доски, кинуть на пол газету и заменить все струны на гитаре. Да, я уронила флейту, и она самоудалилась. На столе только улитка Осы. Вырвать из горла инородное тело и выбросить. Пафос неистребим, к книгам боюсь подходить. Никому не говорите, но одежды теперь тоже нет.

00:24 

Партитура.

heavy mental
Вернуть всех потерянных людей, все старые знакомства, нити разорванные связать тугим узлом, вернуть, всё вернуть, всех вернуть. Дождаться дня, когда сойдет снег, дождаться четверга, чтобы убежать на шабаш, чтобы опять говорить невпопад, чтобы изображать, будто рукава - это крылья, в карман кактус и свечу, на запястье - оторванный наушник, на язык - черничный шоколад. Сбросить старую шкуру, состричь ногти, отрастить волосы, выкинуть старые воспоминания из второго ящика, сжечь все кукольные письма, пепел смешать с цветочной водой и выпить, написать про джаз и голод, выбежать из подъезда, вновь танцевать с бубном в красном килте, начать копить на настоящую флейту, а можно даже на электро-скрипку. Вернуться самой, попросить прощения, позвонить, послушать тишину и спросить, что делать дальше, в ответ еще три минуты слушать тишину, а потом аккуратно положить трубку на пол. Уйти. Купить красный плащ в секонд-хэнде, найти в кармане несчастливый трамвайный билет, горстку семечек и два рубля.
Построить все эти замки планов между станциями в метро, дунуть и смотреть, как песчинки ползут цепочками по асфальту. Кричать в лицо: "Ты лжец! Ты пустота! Тебя нет! Я в тебя не верю! Лжец, лжец, лжец!". Кричать у зеркала. Остричь волосы, а ногти отрастить и выровнять каемки грязи. Перестать ходить с металлическим штырем у колена. Сгорбиться сильнее и вытравить хну. Видела девочку-весну - вся в белом и с зелеными волосами. Куда мне, моя потертая джинсовая куртка каждый год становится больше на размер, а рукава только укорачиваются, уже и не крылья, а обрубки.
Просыпаюсь рано утром, одеяла нет, и идти некуда.

20:52 

Следующая самоказнь.

heavy mental
Не могу писать связными предложениями, не могу говорить, не запинаясь. Не могу ровно пройти по бордюру, играя в канатоходца, не могу спать с закрытым окном и находиться в метро больше часа. Не хватает воздуха, подползаю к окну на коленях, сворачиваю слабыми руками щеколду - на улице все зеленое, одуванчики, листья в лужах, дети во дворе, прохожие, разноцветные зонтики с оттенком зеленого, девушка под моим окном держит мизинцем и безымянным серебряное сердечко. С пятого этажа не видно, но я уверена, что зеленоглазая. Я все это пропустила, я пропустила день, когда надо было скрывать белесые соломенные волосы у пробора рыжим цветом, пятнадцать раз. Вырезаю из подгнившего яблока желто-коричневое сердце и просматриваю свою пустую телефонную книгу снова и снова. Вместо имен пробелы, вместо номеров пробелы.
"Все мои люди - чешуя. Они с меня слетают каждый сезон," - зачем-то говорю Лисе, неожиданная откровенность, через десять секунд станет стыдно и больно. Некому жаловаться, не у кого плакать под дверью, устала жалеть себя, вместо сердца из яблока получается нечто вроде исколотой печени, нож был слишком короткий, саднит. Лиса одевает черный капюшон, прячет глаза, плюс двадцать два, она все еще любит ловить взгляды, изумлять, упоминает боком, что начала курить. Сворачиваю щеколду - спрашиваю притворно-равнодушно: "Ты серьезно?" В августе сидели на кухне, я подсовывала под гипс длинный хлебный нож, пытаясь избавиться от него без помощи врача, хотелось плакать, потому что гипс только слегка крошился, а нож попадал по ноге, по щиколотке кровь, кровь, я всхлипываю и подвываю, а Лиса рассказывает, как пробовала курить, пока я была в больнице - ее вырвало, когда она затянулась первый раз. Спрашиваю притворно-равнодушно: "Ты серьезно?". Надменно кивает, показывает пачку. Чешуйка моя! Слетела.
Нет, не могу писать связными предложениями и спать с закрытым окном. Не хватает воздуха.

21:37 

Дай я буду стоять на месте!

heavy mental
Мое место в углу, у моей вилки два зубчика, у тарелки отколот край, мне всегда дают белую простыню, чтобы я могла прятаться, когда соберутся люди. Слышу только, как просит в прихожей взволнованно, чтобы не танцевали, пока я здесь, пока я не усну, пока я не смогу танцевать сама. Я забываю свое имя - никто и не спрашивает, запоминаю чужие, засыпаю и так и не узнаю, танцевали ли они джигу без меня.

05:52 

Урусский язык.

heavy mental
— Дядя, слова "овощун" в русском языке нет.
— Есть. Это человек, которых хранит овощи. Не спорь со мной!
— Ладно. Тогда пусть будет и тифча.
— Какая-такая тифча?
— Тифча - это девочка, которая переболела тифом. Причем, в восемь лет.
— А у меня будет пуккеррля. Это в Финляндии так называют букет цветов.
— Одну букву "р" убери, в слове "пуккерля" одна буква "р", это даже Крыса знает. На вот тебе, это майын. Майын - это холодный месяц май, познакомься.
— Между прочим, не холодный, а дождливый.
— Нет, холодный! Это эвенки придумали.
— А адд - это ад, к которому ты addicted.
— А рёжь - это сильная боль в животе, как резь, только еще сильнее. Ты знал?
— Знал, конечно. Буквы закончились, племень.
— Это обидно. Но в следующий раз мы с самого начала будем выдумывать слова, хорошо? Овощун такой шикарный! Ты овощун, дядя! А я, видимо, тифча.

23:52 

Туфлятина. (Ноябрю от Апреля, девичье)

heavy mental
Мне прописали туфли на каблуке. Старый врач говорит, что это будет очень полезно, что я сразу стану ходить лучше, стану ходить увереннее, может быть, буду чаще улыбаться и не буду подволакивать левую ногу. Я рассказываю об этом разным людям, испуганно смеюсь и изображаю глупую радость, спрашивая: "Ведь правда, ты же знаешь меня, я упаду и разобьюсь, я не смогу ходить в туфлях! На каблуке! Подумай только!" Разные люди отвечают мне одинаково, одинаково серьезно, одинаково равнодушно: "Ты упадешь и сломаешь позвоночник. Но я приеду к тебе в больницу, когда это случится". Старый врач говорит, что девочек после такой травмы они воскрешают, это волшебство, стоит только попробовать. И юбку покороче. И движения посмелее. Больше женственности, но меньше жесткости, строгости. Я вздыхаю, беру купон на 20% скидку и все-таки иду выбирать туфли. На каблуке. На устойчивом каблуке. Я обещаю себе, что это будет очень низкий каблук, сантиметра три, не больше. Становится легче, и уже не так дышится.
Ремешки, застежки, вот бежевые, а вот красные, а вот, страшно подумать, с бабочками. Серебряные балетки. Зеленые лодочки. Черные лакированные. Остроносые золотистые, непривычно легкие, непривычно тоненькие. Пятая пара, каблук только выше, шестыми - темно-коричневые туфли, от них пахнет Средиземным морем, потом и, кажется, сельдью. Каблук уже восемь сантиметров. Мне стыдно сказать девушке-консультанту, что мои ноги только что познакомились с туфлями на каблуке, и я боюсь встать. Восьмые оплетают щиколотку бирюзовыми лентами; шатаясь, я дохожу до зеркала. Бирюзовые шелковые босоножки и дядина мятая футболка "Конференция разработчиков игр-2007" удивительно сочетаются. Каблук увеличивается. Я подслушиваю чужие разговоры, пытаясь понять, откуда все вокруг знают, какие туфли купить - с первой пары, с первой примерки. Я выхожу из магазина в стоптанных кроссовках. На локте блестяще-шуршащий пакет, в пакете черные замшевые босоножки. На десятисантмиметровой танкетке. Дышится.

- Встань, пожалуйста, встань! На секунду, только на секунду. Вот. Стой ровно. Так. Ровно стоишь? Точно ровно? Теперь жди. Стой ровно. И... Черт! Будь прокляты твои 186 сантиметров, ты выше, ты все равно выше! Черт! Ненавижу! Что ты смеешься? Нашел, чему радоваться! Подумаешь, выше племянницы на два сантиметра! И смеется еще! Да, нет в жизни счастья, дядя.

Ноябрь,

20:25 

-

heavy mental
Кецаль, идиот, получи же наконец паспорт!
Нет, не помогает. Даже не сфотографировалась. Это безнадежно.
запись создана: 24.04.2007 в 20:19

23:23 

Дымная сказка.

heavy mental
Они ему спать мешали. И жить - мешали. И ночью смотрели укоризненно, посмеивались над его беспомощной бессонницей. Иногда пропадали на миг, в насмешку, стоило только отвернуться. Через вздох были снова там, а он - здесь, подглядывали через тюль и улыбались, улыбались, улыбались, до дрожи стекол. Помнят все! Помнят! Знают, о чем я думаю, все ведь знают, а изображают, будто впервые видят, будто я такой белый!.. Будто я могу что-то изменить. Будто я могу что-то вернуть. Будто я могу управлять ими, будто я могу забыть о них, будто я... В такие ночи он ложился на пол у окна, чтобы они не могли его достать, не могли увидеть, обнимал колени и засыпал беспокойно, плача, умоляя сквозь сон: "Выключите звезды! Выключите!"

По крайней мере, я вымучала начало. Оставлю, чтобы завтра вспомнить, что дальше.

21:47 

Слишком длинные предложения.

heavy mental
Теперь сплю по выходным одиннадцать часов, иногда просыпаюсь, сижу на краю кровати, заворачиваю одеяло длинной спиралью, вожу пяткой по холодному полу и думаю, проснулась ли по-настоящему или это просто следующий час сна. Просыпаюсь в семь, в восемь, в пять часов тридцать минут, в шесть сорок пять, в неизвестно-сколько-часов-неизвестно-сколько-минут, одеяло свернуто в десятки лент Мёбиуса ("Бесчувственно, слепо, бесконечно") и цепей ДНК, но завтрак только в час, и джинсы все равно приходится досушивать феном, а футболку оставлять мокрой и, расстегнув пальто, размахивая руками и рукавами, подпрыгивая и кружась, вновь размахивая руками, пытаться привести ее в норму по дороге к метро.
Снимаю наушники и просыпаюсь. Сижу на краю стула, вожу кроссовком по доскам, отмечаю, что Тай села спиной к людям, а я села спиной к книгам. Сегодня слишком много людей, празднуют, каждые две минуты - новый тост, шумят, я поворачиваюсь к книгам лицом, спросив перед этим ее, бесконечен ли стол, за которым празднуют. Да, бесконечен, уходит за границы освещения, а люди не замечают и продолжают праздновать, шуметь; новые тосты, новые люди, отгоняю их взглядом от нашего столика, они уходят за границу освещения и для нас теряются. Приходит одинокий, с собой только библиотечная книга, в библиотечной книге бирюзовая закладка, несет ее без пакета, волосы растрепались, старый пиджак вместо куртки и идеально выглаженные брюки. Через столик от нас, заказывает суп и кофе, не может выбрать, что выпить-съесть в первую очередь. Пока пьет кофе (один кусок сахара), суп остывает. "Он неудачник. Очень хороший, правда?" - резюмируем. Суп остывает, кофе, наоборот, слишком горячий. Когда открывает книгу, рвет страницу закладкой. Почти смех сквозь слезы, я протягиваю руки к книгам, не оборачиваясь, достаю, как мне кажется, очередной решебник по алгебре или трудовой кодекс; еще нет, тонкая синяя книжка, бережно, двумя руками. Наугад: "Куда проснуться - не выбирала. Упала с кровати. Опять упала". И еще наугад: "Раньше старалась помнить, боялась забыть, а теперь не может уснуть, на лестнице хриплой не может схватиться, по лестнице гиблой не может спуститься в подвал". И больше не отпускаю.
Когда уходим, я говорю, что его звали Олаф. Она отвечает, что так и подумала и как раз хотела сказать. Выдыхаю, просыпаюсь. 17.45, "Невыносимая легкость бытия", переводчик гнусавит и пытается изобразить много разных чувств, но в результате получается только одно - усталость.

21:03 

Не сыпь мне соль на сахар.

heavy mental
Я ухожу первой и теперь не жду ее. Все такая же послушная, исполнительная, любимая мамина дочка, пресная. Обгоняет на лестнице, задевает плечо, не замечает, кричит вдогонку другой девочке что-то смешное, проносится белой кометой; меня здесь нет. Все так же старательно делает уроки, готовится к поступлению, не гуляет по вечерам и не ездит в метро одна. Я ухожу первой и не жду. Все так же рассказывает, улыбаясь, что я умру на помойке, ничего не добившись и разбив локти, - шутит. Я ухожу. Нет, она даже не прощается.
До дома пять минут, как же долго. Такая длинная тяжелая дорога, сложно дышать и бежать, все окрашено, грязь, жалею черные джинсы и не сажусь на асфальт. Она ловит меня за плечи, дует в ухо, зовет гулять. Мне все равно идти за мукой. За молоком. За ледяной вишней на последний тридцатник. Зачем-то соглашаюсь, позволяю себя обнять, позволяю ей проводить до ступеней и равнодушно считаю трещины, пока она целует меня. Шутя. То рассказывает о новом в жизни - как они лежали в траве на берегу, как ели лимоны, вода с пузырьками, такая нега, какие у новой рыжие волосы и какая она тихая, стеснительная, робкая, заикается, давится от смущения дольками, смотрит с обожанием. И вдруг о старом - тянет на качели, предлагает искать перья мертвых птиц, купить много мороженого, рыться в помойках, меняться обувью, а потом упасть в траву и все забыть. Все пройдено, ничего не вернуть, да никто и не возвращается, повторяю много-много раз, чтобы поверить самой. Я жесткая и неласковая, ску-учная такая. И не люблю, совсем не умею любить! Толкает, сплевывает и убегает. К новому - долькам лимона, вновь выросшей траве и восхищенному взгляду серых глупеньких глаз.

00:05 

О маяках.

heavy mental
Караулит меня у ворот, курит много и много молчит, не здоровается, берет за рукав и ведет к дому. Много молчим, мало смотрим друг другу в глаза, я часто запинаюсь, он часто дышит и редко приходит последний месяц. Мне так хочется рассказать о нынешнем, но я рассказываю про ветер и трамваи. Запинаюсь, чуть не падаю, он держит. Запинаюсь, замолкаю и тут же говорю ему, что это глупость. Он спрашивает, как дела. Я отвечаю, что не люблю свою память. Говорю очень тихо, ветер, трамваи. Много молчим. Мало дышим. Редко смотрим друг другу в глаза. Да, ветер, да, трамваи, а ты сама? Нет, я не ветер. Знаешь, люди приходят ко мне, ночуют и уходят. Я потом расскажу. Молчит. Дышит. Ветер. Ты тоже переночуешь и больше не придешь. Отпускает мой рукав, затягивается и уходит.

Нетвердый Язык

главная