• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
02:17 

duvet

heavy mental
В Минске я потеряла ключи, отоспалась, окончательно свыклась с мыслью, что самые близкие люди всегда находятся случайно и неожиданно. Я не изуродовала ему психику, он не выгнал меня из дома, в семь утра ветер несет желтые листья и пену из фонтана нам в лица, в десять мы покупаем ежедневник будущей мамы, чтобы вести в нем словарь сексуальных эвфемизмов, в два часа ночи я делаю ему предложение около выпотрошенной банки с тушенкой, продолжая истерично смеяться. Только в этом городе мне улыбаются прохожие, пьяные верят, что я глухонемая иностранка, девушка с контрабасом плачет у ратуши, а потом торопливо рассказывает, как отец выгнал ее из дома, со мной заигрывает говорящий носок, я тихо сплевываю в грязную реку, заглядываю в дом вампиров, залезаю в выключенный фонтан и задумчиво курю там. Только в этом городе я могу собрать 20 тысяч, настраивая гитару на скамейке в сквере, он снимает листик с рукава и бережно кладет себе на колени, мы пьем сироп от кашля с эфедрином перед зданием КГБ, мы не замолкаем, мы знакомы несколько тысяч лет, мы умрем в ближайшие десять, мы станем рок-звездами и улетим на Плутон. У нас есть банка языков в желе и головка сыра, чтобы лирично провести вечер, у меня есть город, где ждут, у него есть, кого ждать.
Весь город для меня, мутные деревушки через стекло, надписи "Осторожно, возможно падение", квадраты краски на домах, вечный ветер, розовые жетоны на метро, двадцать сортов чая на полу, арест за курение на ступенях костела. Я не смеялась так с отъезда Стаси, я не улыбалась после того, как Саша выгнал меня из группы, я не думала, что позволю себе еще раз так привязаться, я клялась, что не возьму гитару в руки. Но потом он уходит спать, а я пытаюсь плакать на его кухне, но из горла только черная смола, черная смола, надо учиться жить и в Москве, не прятаться в чужих городах, не сидеть вечно одной на чьем-то балконе, в чьей-то спальне, за чьим-то столом, не повторять слова несколько раз, не выходить из комнаты. Но дома у меня спрятана несчастная девочка, которая пишет за меня все эти трогательные посты, пока я бью ее кнутом по спине и ору:: "Я не плачу, видишь, я не плачу! Сделай так, чтобы я плакала!", а из горла только. Я учу новые улицы и не понимаю, зачем, возвращаться нельзя, я привыкаю сидеть около ратуши и смотреть на флюгер и роботов-влюбленных, петь болгарские романсы в центре; раскладываю деньги по цветам и уже, уже думаю, как бы приехать снова. Карты со стершимися предсказаниями, пакет с бумажными письмами, эфирные масла в коробке из-под сигарилл, зачем запоминать, зачем повторять, фонтан включается, и ветер опять несет пену. Только в этом городе Полубрат все еще лежит, прочитанный, в чьем-то рюкзаке, потерянные дворики похожи на Италию, я мою раковину от крови в полной темноте, кажется, ничто не излечит. Но я закуриваю через его плечо, пока обнимаю, мы просто повторяем: "Кирмаш! - Кец!", обнимаемся в тамбуре еще раз, он дает мне пакет с ватрушками в дорогу, высматривает через стекло, мужчина в тамбуре говорит: "Тарзанка, ну вернешься ты к нему, перестань рыдать, вернешься же", пока я сползаю по стеклу от беззвучного хохота, вспомнив тушенку, Боно, рисованные слезинки по количеству оставшихся лет. Я вернусь, конечно, я вернусь, я все-таки изуродую тебе психику, ты даже не успеешь отдохнуть от меня, я научу тебя боксировать, читать по диагонали, мы испортим еще несколько пачек макарон, мы не доживем до 30, хоть и выросли из подросткового пафоса, просто - не доживем.
Первое, что я вижу в своей комнате - выпотрошенное плюшевое сердце на полу. Пока меня не было, крыс сбежал из клетки, нашел его под диваном и съел почти весь поролон.

04:30 

heavy mental
дорогие петербуржцы, не удивляйтесь, но я не еду к вам. я еду в Минск. поэтому, если кто-то хочет тыкать меня пальчиком в живот и разочаровываться по полной программе, то уже в эту пятницу я буду стоять на вокзале и думать, на какой я планете. скидывайте ваши странные номера мобильных на u-mail, я щедро раздаю взятки сигаретами и уезжаю только шестого.
запись создана: 25.08.2009 в 00:44

19:58 

пишите письма

heavy mental
Раньше у меня в Петербурге был мальчик, а теперь у меня в Петербурге только рыжая женщина, которая скоро уедет в Индию на год или даже больше. Она уедет через три дня, а я даже не смогу ее проводить, потому что билетов нет; я устало объясняю кассирше, что вместо прощания в последний раз кинула ей газету на колени и выбежала, потому что была моя станция, потому что я не знала, что мы больше не увидимся.
Где-то в Москве мама везет в больницу кота, ему еще нет и пяти лет, устало объясняет, что надо усыплять, и тут же кладет трубку, а я так и остаюсь стоять в кухне на Стасовой, и на плечах у меня сидят трехмесячные котята, а я даже забыла спросить у Теххи, можно ли здесь курить. Не сплю третьи сутки, не могу понять, разваливается ли все взаправду или так кажется от недосыпа. Я перестала отличать города, моя рыжая Стася вроде бы только недавно купала ноги в фонтане в каком-то московском дворике, а сейчас мы смолим на Невском, я жду ее в приемной больницы, пока она делает прививку от брюшного тифа, мы говорим почти хором двум пьяным на Маяковской, что хотим побыть одни, это ее последние десять минут со мной, а потом она уедет в Индию. На год или даже больше. Я не могу поверить, что осталось всего три дня, что Стася действительно уедет, может, забудет меня, приедет просветленная, растерявшая старых знакомых, и уж точно не будет вспоминать, как мы слушали ночью на балконе Дорз.
А я вспоминаю, постоянно вспоминаю, говорю всем московским с кривой ухмылкой, что лучшее за последние полгода, год, несколько лет - это крыша, Стася и Дорз, вечные Дорз. Никто не понимает, спрашивают, что дальше, в чем соль, почему. А дальше она сворачивается рядом со мной клубочком в своем ярко-желтом пальто и хрипло просит: "Пусть музыка не заканчивается". И я включаю When the music's over погромче, банальные белые ночи, банальная крыша, два белых шезлонга напротив, никогда не надоедающий Джим. И через восемь минут я молча ухожу спать на матрасе в углу - не раздеваясь, не вынимая наушники, размазав тушь по щекам - лечь на живот и сразу уснуть. Стася придет через час, замерзнув на крыше под тремя одеялами, упадет рядом и пробурчит спросонья: "У меня на спине вечная мерзлота". А дальше мы будем сидеть на всех ступеньках города, слушая одни и те же песни, выкуривая одно и то же количество сигарет, блуждая в темноте, рыдая в офисе под растворимый кофе с сухими сливками.
Останавливаться никогда нельзя, дома плывут, ни на одном перекрестке, ноги стерты в кровь, бежать на красный, стараясь не слышать раздраженных водителей. У меня выбит плечевой сустав, я измотана, выжата, мои волосы давно не рыжие, я хромаю так, что мой лечащий врач только улыбнулся и сказал бы: "Я же говорил", я не знаю, зачем я возвращаюсь и возвращаюсь, билетов нет. Мы лежим на балконе, фонарь мигает, и Настя Ландсберг объясняет, что он подает нам знаки, вставать через три часа, мы никуда не спешим, музыка никогда не заканчивается.
Где-то в Москве мама везет полуживого кота под наркозом домой, а я стою в одиночестве на балконе на Стасовой, смотрю через стекло, как Теххи гладит кошку Марту и что-то ей шепчет, никакой музыки, билетов нет, чайник кипит.

00:27 

heavy mental
питерцы, ну, вы уже все сами знаете. с 4 утра среды полностью в вашем распоряжении.

02:19 

heavy mental
Дорогие девочки, если у вас есть какие-то проблемы в личной жизни, то просто возьмите с собой в метро рога молодого лося. Правда, семь молодых людей из восьми подошедших познакомиться обязательно будут использовать вариации на тему "Да, крошка, вижу, с парнем тебе не повезло". А восьмой будет ментом. Но вы уж это переживите.

23:28 

heavy mental
дорогой дневничок, свое совершеннолетие я встречу, собирая икейский табурет-лестницу.
если считать сегодняшнюю смску марта ("ты нежное дыхание бронтозавра на моей волосатой ноге") поздравительной, то, в общем-то, день рождения уже удался.

02:48 

lock Доступ к записи ограничен

heavy mental
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
03:43 

lock Доступ к записи ограничен

heavy mental
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
16:00 

heavy mental
привет в очередной раз, петербуржцы. меня можно ловить с 9 по 12 июля, если кто-то еще не успел устать от моих слишком частых явлений.

22:28 

Девочка со спичками.

heavy mental
Если существует настоящее лекарство против морщин, дайте мне пять пачек.
Хотя я все равно в него не поверю. И ничто не разгладит хмурые брови и трещины в душе. Ничто не стирает воспоминания. Ничто не повторяет их вновь. Но если у вас есть настоящее лекарство против морщин, дайте мне пять пачек. А если оно дешевое - то шесть. Быстро привыкаю и теряюсь.
Когда я возвращаюсь домой, мама забирает мою сумку, садится на мой стул и начинает методично выворачивать карманы. Я изображаю полное безразличие, достаю первую попавшуюся книгу из-под дивана и начинаю притворяться, что читаю. Я бегаю по строчкам и кошусь в ее сторону. Я могла оставить чек в каком-нибудь кармане. Я могла забыть в глубине сумки записку. Я могла оставить там свой последний стих. Я забыла стереть последние sms. Мама проверяет карточки. Мама открывает пенал и перебирает все ручки. Вторая молния. Фантики на полу. Морриссон на столе. Стишок про кота Мордана смят в комочек. Мама думает, что я уже уничтожила все улики. Что кокаин уже занюхан. Что все косячки выкурены. Что бутылки валяются в кустах. А презервативы вообще в моей сумке не могут задерживаться долго - так считает моя мама. Она кидает сумку на пол и начинает спрашивать, когда я буду ее жалеть. Когда у меня отмерзнет сердце. Когда я приберу в комнате? Она приподнимает пачку из-под чипсов и берет сгоревшую спичку двумя пальцами. "Что это?" Спичка, сгоревшая спичка. Забыла выбросить, а тогда зажигалки не было. Руки показать? Уколы в вену? Мутные глаза? Дыхнуть? Мама забирает модем, а я вновь жалею, что он внешний. Я мою посуду, переодеваюсь, пью Парацетамол, и модем снова со мной. Мама уходит в свою комнату, забирает кота и полностью меня игнорирует, считая, что я невидимка.
В восемь вечера мама становится драконом, модем - тыквой, комната - заколдованной башней, а я - принцессой-подкидышем.

00:54 

heavy mental
...Я не одна, у меня есть книги!
Кричала я когда-то в пылу истерики и скандала с мамой. Я спокойно засыпаю, глядя на корешки в темноте, нависающие надо мной. С собой я почти всегда таскаю какую-нибудь книгу. Сложно представить Настю в школе, не стоящую хмуро у стены с книгой в руках. Обязательно потолще и позаумнее. Чтобы все видели. Глупая детская претенциозность. А ведь я что-то в них понимаю. Иногда у папы случаются порывы благородства, и он приезжает домой и начинает со мной говорить. Два года назад он узнал, что я прочитала "Мы". Три часа он смеялся и говорил, что я там ничего не могла понять. В конце концов я расплакалась, пытаясь объяснить все грани сюжета, и ушла. Люди любят подходить и спрашивать: "Ты читаешь Бодлера? А не рано тебе?" А я люблю книжные магазины. Как там пахнет. Тысячи книг на полках. Новые, хрустящие страницы. Подходить к консультантам и спрашивать: "А у вас есть Маркес?" Люблю слышать удивленный ответ-вопрос: "Сто лет одиночества? Есть. А вы хотите..." Я позерка. И отвечаю: "Нет, я ищу книгу "Вспоминая моих грустных шлюх". Она у вас есть?" Позерка. Пафосная и маленькая. Слишком инфантильная. И не люблю приезжать в гости к папиной второй жене. Она фыркает и говорит, что Солженицын - глупость. Приятно прижимать книгу к себе, как любимого человека. Приятно в первый раз переворачивать листы. Приятно, когда они оставляют на пальцах следы свежей типографской краски. У меня большая семья - три стеллажа. И есть еще пять стеллажей дальних родственников. Я могу уйти из этого гнилого мира. Есть старые двери, есть новые, а есть такие, которые ведут на помойку. А есть двери, у которых заедает ручку или замок, и я не могу вернуться обратно в реальность. Они окружают меня со всех сторон и ласково просят все забыть. Они говорят со мной по ночам. Нашептывают на ночь. Впитывают слезы.
Слишком сложно писать про таких дорогих людей.

04:53 

не совсем владимир ячменев

heavy mental
Я снимаю с кофе, который пила во время зимней сессии, десятисантиметровый слой мягкой сизо-зеленой плесени, я выкидываю пепельницу, похожую на дикобраза, в окно, я комкаю одежду, не разбирая, чистая ли она или грязная, комкаю и заталкиваю в шкаф. Я сажусь на середину комнаты, на гору бумажного мусора, качаю головой, прикрываю глаза и начинаю мечтать, что когда-нибудь я вернусь, а в комнате ничего не будет, не будет стеллажей, дурацкого ящика воспоминаний, дивана, потолка, пепла, окон в серых потеках, оберток от мороженого, учебников, нот, стола, обоев. Ничего не будет. У меня никогда не хватит сил убраться. Я все время обещаю себе, что вымою окна к его приезду, переложу книги, подниму с пола гитару, заправлю постель, вытру засохший кефир со стен. Но он не приедет, я не увижу Регину еще месяц, еще двенадцать дней, еще сутки. Ничего не будет.
Мы покупаем ярко-красное пальто, мы идем по рядам, и я улыбаюсь, и нахожу в кармане снова и снова билет на поезд, и ищу песни посветлее, и мама говорит: "Сегодня ведь день смерти дедушки". В полупустом торговом центре я опрокидываю на себя кофе и начинаю повторять, глядя, как он капает на пол, растекается по джинсам некрасивым пятном, протекает под кошелек, мобильник, чужую книжку, повторять хрипло, массируя виски: "Ужасно. Это ужасно. Ужасно. Ужасный день". Мама бежит за салфеткой, улыбчивый армянин кричит: "Девушка, все хорошо!", я прикрываю глаза и продолжаю: "Ужасный день. Это ужасно. Ужасно". Оставляю маму, лужу кофе в узоре плиток, убегаю на улицу, с трудом закуриваю, сгибаюсь пополам. Через десять минут она подходит, красная от слез, выпутывает пепел из моих волос, вытирает сумку грязной салфеткой. Я нахожу в кармане билет.
Март читает в метро о себе из моего блокнота, спрашивает: "Ты меня правда так сильно любишь?", оставляет спать в кипе одеял и подушек; все по очереди говорят: "Спокойной ночи, Кецаль!", уходят, гасят свет, закрывают дверь. Я просыпаюсь под Дорз, в окно кто-то стучится, называет почти по имени. Я отдергиваю шторы, готовая закричать, а за окном стоит улыбающийся Игорь. Заваривает мне кофе, кидает сумку на пол, берет на руки швейную машинку, предлагает мне спать дальше. Я сонно рассказываю про серийных убийц, цитирую Уголовный Кодекс, таскаю его сигареты, Регина никак не может понять, когда я приезжаю, но матерится в трубку и кричит, что любит. Мои волосы падают на пол так легко, я так легко расписываюсь за незнакомых преподавателей в чужой зачетке, собираюсь за две минуты, заставляю себя провожать. Мы бежим до метро, которое закрылось две минуты назад, Март восклицает на бегу: "Котэ!", я на бегу понимаю: "Да, я правда так сильно тебя люблю". Когда жду поезда восемь минут, прикрываю глаза и восстанавливаю по слогам - черт знает, последний ли это поезд, я снимаю туфли, мы целуемся еще пятнадцать минут, да, это последний поезд, подбираю туфли, прощаемся через двери, смотрим друг на друга, щурясь, еще две минуты, еще двенадцать секунд, еще раз. Улыбчивый армянин кричит мне: "Девушка, вы богиня любви!", с правой стороны почти нет волос, вся тушь под глазами, в пустом вагоне пустого поезда я пою через стенку машинисту, машу каждому проезжающему мимо милиционеру на каждой станции. Мне звонит незнакомый номер - это мама. Ужасный день.

00:38 

еще немного жалоб, а потом уж будут трамвайчики

heavy mental
Дорогой дневничок! Только второй день учебы, а я уже поняла, что ненавижу юриспруденцию. По-моему, у меня великое будущее.

20:36 

heavy mental
Предыдущий был моим ровесником, маминым послушным сыном, застенчивым мальчиком с копной черных растрепанных волос. Закрывал горло высоким воротником колючего свитера, играл, повернувшись к залу спиной, задыхался от сигаретного дыма и растирал больные плечи. Иногда подходил ко мне после, спрашивал, какое у меня настроение, и играл мне одной, неизменно угадывая, что я хочу услышать сейчас. Мы никогда не были толком знакомы, не называли друг друга по имени, стояли по разным углам сцены, не здоровались, не прощались. Он показывал мне все свои синяки, когда мелодия заканчивалась.
Я тогда отказалась верить. Ухмылялась в трубку, пока Дима сорванным голосом надиктовывал адрес квартиры, где будут поминки, его квартиры. Я не поверила, когда увидела за черными незнакомыми спинами его мать, сухую, серую, подтянутую, тонкогубую. У Димы дрожал локоть, губы не смыкались, пальцы были липкими от пота и ледяными. Я не поверила. Вылезла из шубы, сгребла подсыхающие кусочки бородинского в карман, села за стол, постаралась угадать, кто из родственников кем ему приходится, спросила что-то про погоду. В коридоре его мама стояла перед Сашей, тонкая, ровная, строгая, и по слогам просила, мягко-мягко: "Пожалуйста, заберите скрипку, заберите эту чертову скрипку, сожгите ее, сломайте, выкиньте к чертям, пожалуйста, заберите", а Саша качал головой, пятился к двери, расчесывал старые ранки на запястьях и тоже дрожал, весь, всем телом.
Саша привел нового через месяц. Нашел его в каком-то переходе, уговорил послушать нас, попробовать сыграться - может, что и получится. Новому было 29, в бумажнике он носил фотографии двух дочерей, работал в офисе, играл по выходным ради удовольствия, ну и чтобы навык не терять - у его жены от скрипки начиналась мигрень. На собранные деньги покупал собакам у вокзала батоны колбасы. Он меня высмеял тогда, спросил у Димы, с какой войны он привез эти шрамы на лице, Сашу даже не слушал, во время сложного гитарного проигрыша пил минералку без газа, протирая горлышко бумажным платком. Усадил меня за пианино, на припеве поморщился, вышел в коридор, поманил за собой. Сказал, что я неприятная, отталкивающая, корчу что-то слишком сложное, слишком надменная для девочки моих лет. Назвал Сашу инфантильным, Диму - неврастеником, погладил мою флейту мизинцем по потертостям. И добавил, мягко-мягко: "Но я тебя раскусил. Ты хромала, пока шла к пианино. Устрица. Пожалуйста, никогда не говори с людьми. Просто пой им, может, они тоже поймут. Просто пой". И подыграл мне Strangers in the night, и крикнул в комнату растерянному Саше: "Да, я буду с вами играть! Может, что и получится!", и ушел - к жене, к двум дочерям, к персидскому коту - не застегнув пальто, все еще морщась.
Я тогда отказалась верить. Я взяла скрипку, вновь села за стол, посмотрела на салаты - они все были порезаны очень мелко, искрошены, почти в пыль, каждый овощ резали снова и снова, и опять резали... Его мама запудривала в ванной длинные дорожки слез на щеках. Я укрылась шубой и искусала правую руку в кровь - левую, которой я сжимала скрипку, тщетно пытался разжать Саша, повторяя слабее и слабее, что мой вой слышен всем, слышен везде, что Ангелина Львовна, его тетя, уже не выдержала и рыдает громче всех. Салаты были изрублены почти в пыль.
Предыдущего, послушного маминого сына, нашли мертвым в ванной. Когда он вскрывал вены, сердце не выдержало. Я ни разу не отважилась назвать его по имени в лицо. Миша, Мишенька, ты показывал мне все свои синяки от скрипки, и однажды опустил воротник колючего свитера, обнажая белый след на шее, доверяя его мне одной. Когда твоя мама, сухая тонкогубая еврейка, вытащила тебя из петли, она била тебя по щекам минут сорок, повторяя, что ты порочишь их семью; а потом пошла на кухню варить суп, и уже в семь звала тебя ужинать. Миша, Мишенька, я играю на твоей скрипке иногда, у меня от нее мигрень, и правая искусана в кровь, и левую руку Саша так и не смог разжать, и Ангелина Львовна рыдала, а я выла, громче всех. Хочется выть и сейчас, хочется выть, когда вижу какой-нибудь салат, в котором овощи мелко порезаны, но не вою, потому что новый наш скрипач велел мне петь, только петь. Может, они тогда тоже все поймут.

23:20 

heavy mental
"навстречу по Мясницкой скакала на просто лошади просто женщина; долбанутая, подумала я и увидела, что женщина курит; Кецаль, догадалась я".

22:50 

heavy mental
Вот так встретишься с мальчиком, который пишет про апрель, мулине и ловцы снов, и вообще лиричен почти до тошноты, а через два часа уже кричишь ему в переулках рядом с Чистыми: "Возьми меня здесь и сейчас, жеребец!" и взахлеб рассказываешь, что выходишь вот ты во вьюгу в ситцевой юбочке из метро, пара шагов к институту - и ты популярная девочка. А мальчик, странное дело, смеется и понимает.

22:44 

heavy mental
Регина, я купила тебе эбонитовый хуй. Вот теперь фанфары.

05:58 

она с 14 лет плотно сидит на героине. такая милая, такая смешная! (с)

heavy mental
Регина - единственная, к кому я не решаюсь сразу же подойти. У Регины розовые колготки в стрелках от репейника, каблуки, три пустых бутылки кагора "Лики святых". За десять минут Регина знакомит меня со всеми нынешними, прошлыми, покончившими с собой, скоро Регина перестанет курить легкий Лаки Страйк, Регина в запое полтора года, у Регины живет кот с разодранной спиной, который невыносимо грустно смотрит на меня, пока я шепчу ему через объектив: "Покажи мне страсть!". У Регины в уме несколько вариантов развития событий, все из которых заканчиваются одинаково, где-то рядом Финский залив, я смущена, я потеряна, я крошу цементный пол, роняю на него крабовые палочки и ем, не отряхивая. Регина невозможная, я тошнотворно лирична и бесконечно докуриваю, не приходя в себя. Doors приходится глушить из-за загорелой Лейлы, которая не может поверить, что мы познакомились час назад, "Три!" - поправляет Регина, на грязном матрасе валяется пачка презервативов, мы ведем девичьи разговоры, выходим на лестницу, я в босоножках мамы Лейлы, им тридцать лет, девочка Женя истерит и хвастается разбитыми кулаками, я опускаюсь на пол и болтаю пальчиками. Регина просит у нее прощения, но одна я слышу, как она смеется, Регину все называют алкоголичкой, спрашивают, пьет ли она сейчас, что пьет, в каких количествах, а я ласково улыбаюсь, и умиляюсь, и думаю: "Ну какие же вы все идиоты". Мальчик, упавший с дерева и сломавший ребро, грозится избить другого мальчика, который сломал по пьяни стол, поджег дверь, повесил плюшевого ежика и облил его красным лаком. Я разговорчива, таскаю печенюшки, поглаживаю горло, где-то рядом Финский залив, постоянно отвечаю маме: "Я с Питером. Я с Питером, мама. С Питером.", что, в общем-то, почти правда. Регина предлагает остаться ночевать и тут же ловит мне попутку до Петроградской.
С Питером три дня подряд, разгуливаю в мужском пальто на три размера больше, спрашиваю: "Ну правда же я красивая, правда?", с часу до четырех утра взбудоражено обсуждаем джазовую постановку, шведский пост-рок, Роршаха, в пять в зале ожидания читаем Яшку Казанову и хохочем до боли в животе, в шесть рассвет, обнимает меня из-за спины на эскалаторе, проезжаем наши станции несколько раз, несколько раз просыпаюсь на последних, сонно находим поезд в обратную сторону, сонно нахожу его плечо и снова. Мы одинаково бледны, бело отражаемся, женщина вздыхает устало: "Молодо-зелено", со мной пытаются познакомиться четыре лесбиянки, путаем трамваи, Финский залив где-то рядом, но так далеко, так далеко. Я неприлично счастлива, растекаюсь черничным йогуртом, все дни мечтаю только о моменте, когда можно будет наконец поспать у него на плече, я тошнотворно лирична, свечусь изнутри, расчесываю его кудряшки, трогаю пальцем ранки на губах, прыгаю по ступенькам так, что мой врач умер бы на месте, я влюбленная девочка в мужском пальто на три размера больше. Чертыхаюсь через слово, у меня матросская походка, поливаю всех грязью, высмеиваю, читаю вслух матерные смски с кучей восклицательных знаков. Пишу с кривой ухмылкой в черный блокнот обгрызенным карандашом: "Нет никого своее". Регина спрашивает: "И что, ты прямо-таки влюблена в него?". Регина, я забыла Москву за три дня, я забыла, как жить в Москве, забыла, что такое Москва, не помню, как идти до своего института, как ездить в метро без жетончиков, как можно жить три месяца без Финского залива. Регина, я ничего не подарила тебе на прощание, потому что надо вернуться обратно как можно скорее, занять соседнюю кровать, приручить кота, выучить имена всех невротичек-соседок, сжечь чужую Донцову в твоем нижнем ящике, доесть крабовые палочки и незаметно остаться тут жить - в пятнадцати минутах от залива - и забыть даже слово такое, "Москва".

03:05 

проклятый город

heavy mental
Когда Вика говорит, что чувствует себя русалочкой, хочется обнять ее прямо на ступеньках и помолчать. Потому что я все понимаю, потому что я тоже чувствую, как при каждом шаге тысячи лезвий врезаются в ступню, потому что я все-таки решилась ей написать и встретиться. В каждой проходящей мимо девушке вижу ее и не узнаю - ни у одной проходящей девушки нет кружевных перчаток. Она роняет одну на Невском, тут же говорит, что ненавидит меня - от зависти, мы жалуемся друг другу на дождь, и все равно идем дальше. Вика такая красивая, что рядом стыдно стоять, я наверняка похожа на мокрую крысу, на мокрую синюю крысу, у меня наверняка течет тушь, я судорожно заталкиваю в рот пять малиновых жвачек и совершенно ничего не могу ответить на вопрос Питера: "Она хороша?". Она так хороша, что я говорю и говорю - про больничных детей, про высоту каблуков, всякие пошлости, про мытье оконных рам, про мидий в бальзамическом уксусе. Хочется обнять ее прямо на ступеньках, помолчать, выйти под дождь без зонта и плаща, признаваться дальше, во всех грехах, во всех слабостях.
Меня встречает бородатый брутальный мужчина, в его комнате не меняется ничего, заваливаю собачью кушетку вещами и мусором, беру пепельницу с системника, привычно закидываю ноги на стол, и только когда он уезжает в Волгоград, замечаю, что на стене появилась картинка с двумя обнимающимися котиками. Несет мой пакет, рассказывает, что домик с трубой - явный признак гомосексуальности, пушистый хвост - тоже, как и домик без трубы, как и кисточки на ушах. Признаюсь Вике исподлобья: "Я против серьезных отношений!", а через два часа зарываюсь в волосы Питера, обнимаю его локоть, смеюсь, что мы никто друг другу, и, как ни крути, он гей. Мы час просто разговариваем под дождем около вокзала, два часа сидим там на скамейке, я не могу уняться, тушь течет тогда, когда уезжает поезд до Севастополя. На шестом официантка снимает салфетку с люстры, и Питер восклицает: "А вот теперь становится интересно!". Я против серьезных отношений; проходя в сотый раз по Петроградской, помню только, как вот у этого водостока он пел мне, а вот здесь мы шли молча, я цеплялась за его локоть, курили одну на двоих, губы болели, нога ныла. Губы болят, нога ноет, тысячи лезвий, на столе десять пачек Лаки Страйка, милиционеры наблюдают за нами. У почти закрывающихся дверей я вдруг становлюсь ниже на голову, а потом долго смотрю на себя в черном стекле - вновь распухшие губы, спутанные волосы, пепел на предплечьях и коленях, неживой взгляд. Девушка в вагоне прыгает через ноги друзей, как через скакалочку, я играю на воображаемой флейте, парень напротив поет Where is my mind, я бегу через парк и хохочу фальцетом, обгоняю пьяную парочку, скидываю туфли и бегу дальше на цыпочках, босиком. Упав в лифте, понимаю, что нога не болит. Что ничего не болит. Что нет никаких лезвий. Но чувствую себя русалочкой, жмурюсь и вспоминаю, что на Ярославском была очередь, а Казанский вообще через дорогу, и поэтому я взяла билеты именно в этот город.

04:13 

What Doesn't Kill Us Makes Us Stranger

heavy mental
Шесть лет на лестничных клетках, в остановленных лифтах, ломая крышечки консервных банок с пеплом и откровенничая. Однажды он очень поздно возвращался домой, зашел погреться в случайный подъезд, три раза поднялся до 19 этажа и забыл, как его зовут, где он живет, кто все эти люди в его телефонной книжке. Он пролистал ее четыре раза, нашел маму и расплакался, потому что не мог ей позвонить и спросить, кто он, как дойти до дома, какой сейчас месяц. Он вышел на улицу, никотин в голове сказал: "Бам-бам-бам", Ира Железнова и Оля Лесневская не говорили ему ни о чем. Шел снег, потом стал дождем, потом он перестал чувствовать ноги и заснул под скамейкой. К семи утра, на ступеньках в каком-то переходе, он вспомнил свое имя и, очень смутно, дверь своего подъезда. Обошел весь район, продолжая плакать, записал в заметки, что, возможно, сейчас ноябрь, и, кажется, ему двадцать с хвостиком, такую дверь, как в воспоминаниях, он не нашел. Признался потом, что страшнее в его жизни не было ничего. В десять я шла через двор и увидела, как он учит играть какого-то мальчика с мокрыми глазами на губной гармошке, которую никогда и никому раньше не давал, - качается на ржавых качелях, поджав ноги и сбросив сапоги, дирижирует и ругает его, листая телефонную книгу. Мы зашли погреться в случайный подъезд, рассыпали пепел по полу, я наврала, что его зовут Данилой, ему девятнадцать, и он работает курьером. Саша вышел на предпоследнем этаже, оставил меня в лифте, я подождала, пока погаснет свет, порвала ключом рекламу продуктового, посидела на полу и поехала на пятый. Он стоял там и сосредоточенно ел фикус, по одному листочку. "Я все вспомнил, - мрачно сказал мне, - я все вспомнил, Юля".
Шесть лет на лестничных клетках, набираю случайные номера, он говорит детским голосом: "Мама, это я!", и нам всегда открывают. Мы сидим в лифтах, грабим почтовые ящики, читаем признания в любви на стенах по ролям, переписываем бесплатные объявления латиницей, надеясь, что это зашифрованные ноты. Мы откровенничаем, и я зачем-то рассказываю про Свету, которая боялась открытых дверей. Я не каменная, Саша, не глиняная, не бесчувственная. Я не беспощадна к людям, мама. У Светы была очень сложная травма бедра, связка из десятка грузов, металлическая спица прямо в кости и неделя до выписки. На третий день после моей операции цепочка порвалась, один груз потянул за собой остальные, Света ужасно боялась грозы. Медсестра не приходила на зов, Света рыдала и молотила кулачками по кровати, и с каждым ударом кость выворачивало еще чуть-чуть в сторону, тянуло вслед за грузами. У меня разошлись швы, мне нельзя было вставать, мне хотелось удушить орущую Свету подушкой, грозовая туча была прямо над больницей, а я держала груз зубами и пыталась не думать о том, что будет, если он все-таки упадет. Рук я тогда еще не чувствовала. Медсестра принесла градусники в семь утра, Света спала, я сидела у ее кровати в лужи крови и гноя, держала груз и улыбалась синими губами, понимая, что все последующее, что бы со мной ни случилось, меня больше не тронет, не заденет, лужи за окном уже подсыхали, я не буду плакать из-за уходящих людей, слетающих чешуек. Свету выписали через неделю. Я не каменная, не глиняная, не индейский вождь, не равнодушная. Я пощадна к людям, мама, я пощадна - ведь я не придушила Свету подушкой, а так хотелось, так хотелось!

Нетвердый Язык

главная