• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
13:29 

Лоскутки.

heavy mental
Дверь всегда должна быть открыта. Должна быть открыта всегда. Люди проходят мимо и смотрят, как ты лежишь на кровати. Я отворачиваюсь, чтобы видеть только зеленую стену, зеленую стену, зеленую стену и сеть мелких трещинок. Но дверь все еще открыта, и люди все еще проходят мимо, каждый раз оглядываясь на тебя. На тебя и твою ногу. Света опять тоненько плачет и зовет маму. Если начать ее утешать, она будет плакать еще громче и горьче. Главное, что дверь открыта. С открытой дверью Свете не так страшно, ведь там есть люди и свет. А у меня - тошнотворно-зеленая стена, ее сдавленные рыдания и сжатая в кулак рука. От меня все еще пахнет духами Лисы, уже пятый день. И дверь открыта, уже пятый день. И люди на меня смотрят.
Когда она грубо разматывает бинты и достает мою ногу из гипсового плена, я начинаю понимать, что я гусеница, которая выбралась из кокона, но так и не стала бабочкой. Я стою на одной ноге и думаю о том, что я гусеница. И уже не умею сгибать ногу в колене. Четыре дня в коконе. Час - я снова в коконе, под новыми бинтами. Все та же гусеница.
Светочке шесть лет, перелом бедра. К ее тоненькой синей ножке привязаны три груза. Она боится грозы, темноты, уколов и закрытых дверей. Она боится мышей, крови и открытых окон. Она боится, что не сможет ходить. Одиночества. Смерти мамы. Но она хлопает в ладоши и довольно смеется, увидев тени птиц на окне. Птицы - это мои дрожащие мокрые руки. Света засыпает, насмотревшись на птиц, пробормотав, что уже два месяца их не видела, а тут вдруг они прилетели к ней. Птицы - это всего лишь мои руки.
Я заставляю себя встать на третий день после операции. Я ругаю себя, я издеваюсь над собой, я человек-растение, овощ, брокколи, пустое место, инвалид, никчемность, я не смогу ходить месяц, я не смогу танцевать год, я овощ, овощ! И я встаю. Ненависть к себе так захлестывает меня, так грызет душу, что до двери я почти долетаю. Я продолжаю ненавидеть себя, я заставляю себя злиться, боль только помогает идти, идти, идти. Я кусаю губы и ругаю себя. В глазах все красное, стены красные, лица людей красные, я не чувствую ног - только злость. Цепляюсь за стены и медленно иду. Вернувшись, падаю на кровать и засыпаю почти сразу, даже не сумев поднять ноги. Хорошо, что я запретила себе плакать. Да.
Маша приносит мне 10 килограммов фруктов. Персики, черешня, абрикосы, сливы, груши, яблоки, что-то еще, что-то еще. Лиса вытаскивает из сумки пять банок холодного кофе, энергетики, вафли в шоколаде и карамели, печенье, леденцы. Я не ела четыре дня. Я не знаю, как буду все это есть. Мой мобильник не замолкает - мне завидуют все. Зеленые стены. В половине случаев я даже не отвечаю на звонки. Чтобы никто не слышал, какой звонкий, натянутый у меня голос. Я все равно не знаю, о чем говорить. О том, что я не смогу танцевать год? О том, что я не смогу больше пробежать на красный свет, слушая визг тормозов. Или о том, что я не выйду из дома до конца лета. Не знаю, о чем говорить.

23:40 

Как всегда, немного запоздалое.

heavy mental
Амирчик, твой мятный чай самый лучший. И белая пустошь под окном тем зимним днем, и грациозные Борик с Фафиком, и, кажется, сотня карандашей в стаканчике, и книжки в углу, и ты сама - это настолько волшебно, что вызывает улыбку даже сейчас. И легкую грусть, что я все-таки не смогла подарить тебе картину. И даже не успела вставить ее в рамку. Но ведь когда-нибудь, но подарю, правда? А пока я догрызаю пятый кофейный леденец и любуюсь августовскими эльфами, твоими чудесными эльфами. Спасибо тебе. И с Днем рождения, наконец. Вдохновения тебе всегда. Чтобы ребенка (меня!) радовать картинками почаще, это обязательно.
Дорогой Эндь, а тебе спасибо за то, что ты так спонтанно и неожиданно вытаскиваешь меня в кино. Спасибо за V, за Белую Графиню, за Тессу и за прогулки по набережной после. Я так и не смогла сосчитать все наши встречи, зато у меня в сумке так и лежит фольга от плавленых сырков с паприкой. И те дожди, и бегом по Красной площади на каблуках, и два наушника в темном зале. Мы ведь еще переворошим все диски в Легионере, да? И еще обсудим сыр, захват мира, вишню и "Ворона". Ты ведь еще вытащишь свою копию из прошлого в кинотеатр? С Днем рождения. Новых кинопросмотров и музыки тебе. И я рада, что тогда написала тебе то письмо про кетчуп и телефонные будки.

Как же хорошо к концу дня понять, что можно писать не только об остановившихся часах и гипсе.

03:39 

Проволочные на краю обрыва.

heavy mental
Я быстро-быстро пролистывала страницы и впервые увидела его глаза.

00:57 

Крадем?

heavy mental
И может, прохожие просто смотрели на то, как тонкая-хрупкая-нежная красавица в умопомрачительных туфлях на умопомрачительном каблуке обнимает белое чудовище с грязными волосами и низким лбом. И пытается поцеловать чудовище в плечо. А чудовище смотрит на трещинки.

"Ну давай, давай же запрыгнем в помойку!"
Фотографии отSilentHill'ены и сделаны (сделаны и отSilentHill'ены) Ноябрем.

23:44 

Говорит Москва. А пишет - почти Синяя Крыса, ага.

heavy mental
Да не обращайте внимания, у меня просто 38.3. А смотреть на серые пятна на потолке - очень утомительно. Вот и думаю я о замечательных вещах. Например, о гостях. Гости - это чудесно. Особенно чужие гости. Я бы даже включила их в список десяти простых удовольствий. Просыпаешься в два часа дня, бредешь в ванную, даже каким-то чудом находишь ее с закрытыми глазами, отдергиваешь шторку - а там гости. Не все сразу, конечно. Но какой-нибудь особенный экземпляр. Мамина подруга, которая ушла от мужа, к примеру. А жить-то ей негде. Да тут еще и дочка ее старшая сюрприз подкинула - пятилетнего монстра. А пятилетний монстр, кстати, недавно выломал дверцу шкафа. Но, видимо, ему стало лень доламывать дверцу моего милого шкафа, и он быстро убежал. А дверца-то и грохнулась на меня с утра пораньше. Затем, затем приезжает погостить младшая дочь маминой подруги. У нее тут мальчик в Москве. Но у него ночевать нельзя - больно мама строгая у мальчика. Зато у нас дома - самое то. С мальчиком. Младшая дочь, опять же, два месяца назад тайком скушала мой любимый сыр. Никогда ей не прощу. Да, в общем, все уже поняли, что гости - это чудесно. Запишите, что гости - это чудесно. Семь штук гостей - прекрасно, замечательно, потрясающе, сногсшибательно. Бегают кругами по квартире, вопят, едят ваш сыр, бьют ваши тарелочки, моются в ванной днями и ночами, размазывают по зеркалам свой собственный антицеллюлитный крем, оплакивают брошенного мужа, читают вслух по слогам, дружно ломают чайник и включают телевизор погромче.
Через двенадцать минут я вспомнила еще одно замечательное удовольствие - свадьбы. Свадьбы - это даже чуть лучше, чем гости. Побывала, к сожалению, только на одной, да и то на чужой. И то только из-за того, что двоюродный брат - единственный родственник, который не является причиной нервного тика. Хотя свадьба была ничего, чего уж там. Еще в начале ресторанного празднования я свистнула пятиметровую шелковую ленту. Синюю пятиметровую ленту. Каково, а? Да, я была маленькой и неразумной, мне было всего 11 лет. Зато сейчас, когда мне уже почти 15, я бы украла все ленты - и красную, и зеленую, и желтую. Одна из самых нужных вещей в хозяйстве - пятиметровая шелковая лента. С голубками и кольцами. И именно эта синяя лента подарила мне надежду выжить - спустя четыре часа я довольно жевала шестой кусок свадебного торта и поглаживала ленту в кармане. Под утро я еще попросила у какого-то пьяного гостя разрешения забрать домой шарики с толстыми ангелочками, которые мне понравились. И миску салата. И десять бутербродов с икрой. А что, тоже пригодятся в хозяйстве.
Я, конечно, могу перечислить еще восемь простых удовольствий. Но мне и так стало страшно за себя, когда я это перечитала. Это не я, это не я чихнул. У меня температура, в конце-то концов. Имею право писать глупости.

01:45 

По стакану - и бежим.

heavy mental
Я разворачивала карту под мостом, и мы нервно водили по ней пальцами, пытаясь найти нужную улицу. Через пять минут мы поняли, что держим карту вверх ногами. Еще через десять мы поняли, что это не та карта. Я достаю другую, снова мельтешим быстрыми пальцами, вот, вот она. И мы идем по трамвайным рельсам. Я, руки в карманах, пытаюсь петь, кашляю, сплевываю, и в последний момент мы спрыгиваем на обочину. Еще через пять я спрашиваю: "Это был трамвай?" Голова болит, это не то, не то, все не то, не так, зачем? Я сижу на бильярдном столе, завязываю шнурки двадцать минут; у нас слишком много времени, Мартин. Зеркала до потолка, в них скачут, скачут, скачут бело-бледные огни. Я думаю только глаголами. Она моргает каждую секунду и растерянно бормочет: "Мне показалось, они нацелились на нас, они нацелились!" Она держит мое колено. Огни пропадают, меня обхватывает руками какой-то юноша, я не могу вырваться, изображаю, будто ничего и не произошло. Мне лень. У меня опять развязались шнурки. Я снимаю кроссовки и беру их на руки, как двух голубей. Я думаю только прилагательными.
Я надеваю кроссовки снова, а когда поднимаюсь, ее уже нет. Цепью по щеке, я кричу надрывно и хрипло, кажется, это кровь. Может быть, это кровь. Да, это кровь. Лисы нет. Рядом со мной танцует девушка в черном сетчатом балахоне. У нее по щекам черные доро.. Меня хватают за руку, я вижу перед собой чье-то потное лицо, удар, мы кружимся, кружимся, еще удар. Красный свет.
У него удивительно спокойное лицо и ледяные руки. Я растираю ногу и смотрю на него испуганно - сверху вниз. А он на меня уже не смотрит. Через тридцать (шесть песен) минут Лиса находит меня. Она выплывает из толпы, держа свою неживую руку (левую - правой), но она счастлива. Я пытаюсь поймать барабанную палочку, меня хочет взять на руки какой-то длинноволосый гриб, нам все это снится, да? Палочка пролетает мимо меня, тот юноша не шутит, мы не спим. Иначе я бы проснулась на моменте, когда меня ударили цепью. "Давай, соглашайся, я хочу взять тебя на руки на следующей песне" Мне больно мотать головой. Я кричу ему на ухо: "Нет!" Белый свет.
Мы бежим через лужи на мост, взявшись за руки. Мы кричим на всю улицу, потому что ничего не слышим. И дождь смывает пот, грязь, кровь и песни со щек. Я подставляю руки, не прекращая кричать.

00:55 

"Бук, давай запрыгнем в помойку"

heavy mental
С собой я зачем-то беру резиновую лягушку, черную карточку с надписью "Нет", синие нитки и вытащенную наугад из-под стола "Игру в классики", которую знаю почти наизусть. В метро позволяю страницам следовать за ветром, одним глазом сонно смотрю, что открылось, а другим слежу за тем, как Л. колдует над Рыжей Соней. И почему-то хотелось написать Шляпник, но я быстро успеваю нажать на нужную клавишу, и уже никто не хватает меня за руку. Сумбурно прощаемся, она уходит, я снова в книге, теперь уже двумя глазами.
Ноябрь опаздывает, я перечитываю старые сообщения, съедаю три таблетки от кашля, закрываю глаза и засыпаю, засыпаю. Случайно открываю глаза и вижу ее - она спокойно проходит мимо, поправляя черную шаль. Я возмущенно подбегаю, а она идет дальше, так и не узнав своего Настебука. И лишь когда я подаю голос, она начинает размахивать руками и смотрит на меня совсем другим взглядом. Она не видела меня с ноября. "Это ты? Это точно ты? Ну ты и девушка теперь. Да, ты теперь точно девушка. Шикарная девушка. Так, встань сюда, я посмотрю. Нет, ну просто девушка!" - выпаливает она за одну минуту, а я только дико хохочу и поворачиваюсь в разные стороны. Мы идем по Арбату, держась за руки - все знакомо и немного размыто, будто после дождя. Мы постоянно возвращаемся на места преступлений, кружим по улицам, где знаем каждую дверь и каждую трещину. Вот Исландия, а вот разрушенная стена, а здесь мы пачкали колени, когда пытались спуститься вниз. Ноябрь фотографирует меня в нишах, фотографирует меня у карты Москвы, фотографирует мои ноги, буквально запихивает в телефонную будку, где я душу себя проводом по привычке, а она фотографирует. Я залезаю на внешний подоконник, небрежно швыряю сумку в ноги и, ощущая себя манекеном в витрине, смотрю на прохожих на другой стороне улицы, пока она ищет что-то в объективе.
Мы лежим на холодной земле, дрожим от холода, я читаю царапины на ее ладони, она осторожно водит пальцем по моему шраму. Находим чужую папку с конспектами по истории и английскому, вытаскиваем самые интересные листы, а остальные бросаем рядом с надписью "Нас найдут".
И лучше бы вы не видели глаза девушки, которая осуждающе смотрела, как мы обнимались в метро. Я обнимала Ноября свободной рукой, другой же держалась за поручень и с тоской думала о том, что еще год назад я смотрела, как она обнимает Эльфа. Прощаемся, она уходит, а я закрываю глаза и пытаюсь унять дрожь в кончиках пальцев.

02:22 

Мои мертвые друзья.

heavy mental
Она часами может лежать под моей дверью и смотреть в щелочку, что я делаю. Ей нравится смотреть, как я шатаюсь по комнате с презрительной ухмылкой, приплясываю, пою дурным голосом, разговариваю с вещами, читаю на подоконнике, зажигаю свечи и ароматические палочки. Она смеется, когда я замечаю ее и показываю в щель белый гастритный язык. Если я выхожу на водопой в ванную, она пулей залетает в мою комнату и прячется под столом. А потом с удивлением рассматривает мои черные жуткие пятки. И водит маленькой ладошкой по красным ранкам. Я игнорирую ее, смахиваю бумаги со стола - так резко и неожиданно, что она вскрикивает. Встаю, поворачиваюсь спиной к дивану и падаю, взмахнув руками. Она знает, что я не читаю - слишком медленно переворачиваю страницы. Хихикает, сбивает мой ковер, залезает в мою грязную подстольную толстовку, путается в проводах, злится, машет руками и вопит. Я включаю "Страну приливов" на полную громкость. Неугомонный маленький монстр - она выбегает в коридор, бежит на кухню, я слышу только звон и грохот. И забываю. Вечером я нахожу под ванной осколки и пятьдесят три (53) фантика. Я осталась без высокого прозрачного стакана, без 53 конфет и без маленькой тарелочки с рыбкой. Маленькая тарелочка с рыбкой - разноцветная чешуя, большие белые глаза, красные зрачки, неровные жабры и семь плавников. Я хочу достать винтовку и пристрелить ее. Нет, не из-за самой рыбки (мертвой, пыльной, странной и бойцовой), а из-за того, что спрятала и не сказала. Я пересчитываю фантики (50+3), я выкидываю осколки в окно и иду обратно в комнату, шаркая и поругиваясь сквозь зубы. Она лежит под дверью, смотрит в щелочку на моего енота на диване и улыбается.
А он - он переспрашивает в сороковой раз, какого цвета были у рыбки плавники. И просит, чтобы я не плакала по поводу смерти тарелочки.

00:33 

Эспрессо беЗ.

heavy mental
В девять утра мы пьем кофе в пустом темном зале, я корябаю письмо на коленях печатными буквами, Лиса кокетливо кусает соломинку и помешивает мороженое, которое уже тает маленькими островками. Мы молча пьем, молча качаемся на стульях, молча ждем десяти. Кофейный час - и последние 90 рублей в кармане. Измятые десятки с рваными краями. Я даже не думаю о том, как прожить месяц на 90 рублей. Шикарно прожить месяц. На 90 рублей. Не думаю. Я облизываю ложечку и долго смотрю на темно-коричневые завитки, играю с ними, рисую облака и барашков, Лиса все еще грызет соломинку. Месяц без кофе. Черный залив. Горячий пластиковый стаканчик. Я пытаюсь не смотреть внутрь. Я вожу пальцем по кругу на внешней стороне. Все еще боимся заговорить - нарушить кофейную магию. Она исчезает сама по себе, с последним глотком. Я катаю по дну последнюю каплю, но так и не допиваю, легко сминаю в ладони белый пластик, кидаю его в мусорку и ухожу; все в едином движении. Лиса крадется следом, мы снова путаем эскалатор: "Вниз или вверх? А, неважно!", спускаемся по винтовой лестнице. Кровь опять течет, я снимаю пластырь, 90 рублей, 90.
Завтра мы все тратим на кофе.

@музыка: Настя Полева - Стратосфера

23:12 

Платьесумкабосоножки!..

heavy mental
"Глупая ты, Настя. У девушки внешность - не главное. Главное - грудь."
Да, у меня просто кот умирает в мойке, а писать лень.

03:33 

Полная механическая энергия Крысы.

heavy mental
Осталось 10 билетов. Осталось 5 часов. Осталось 4 ложки кофе. Осталось 0 печений. Простыня сбита и измята. Предательская мысль проникает все глубже и глубже. "А не поспать ли мне? Минут пять". Бедный Ангел, наверное, уснул над литературой, а я и физика все еще держимся. Шестой билет я учила на табуретке, выпрямив спину до хруста - чтобы не уснуть. Седьмой билет я учила стоя - чтобы не уснуть. Восьмой учила, равномерно (и прямолинейно!..) ходя по комнате - чтобы не уснуть. Я танцевала на девятом с чашкой кофе, в которой кофейных зерен было явно больше, чем воды. У меня буквы-уродцы. У меня почти черные глаза. И белые горячие щеки.
Пойду посажу Синюю Крысу в рюкзак - все равно завтра придется спасаться бегством. Крыса, лезь в рюкзак, завтра в Кемерово поедем, к дяде. Думаю, там меня мама не найдет. Сколько суток мы не спим, Крыса? Крысам нельзя так много кофе. Крыса, возьми с собой теплые вещи, там холодно. Помнишь, я вязала тебе шарфик в подарок? Крыса, я похожа на труп, да? Крыса, я снова забыла все определения. А еще я не знаю законы Ньютона. И кофе у нас кончается. Крыса, что нам делать, что нам делать, бедным идиотам? Крыса, пойдем спать. Нет, спать нельзя, Крыса. Милая, милая Крыса! Почему мы такие дегенераты?
А она лишь смотрит на меня глазами-бусинами и улыбается черной ниточкой, выпачканной в кофе. И думает совсем ведь не о физике, дрянь. Крыса, думай о физике, думай о работе постоянной силы, изменяющей скорость тела!
Крыса, какой это восклицательный знак по счету?
А Маша спит, положив голову на учебник.
Напомни мне убить ее завтра по дороге в школу. Хотя нет, она же обещала, что будет мне письма писать в Сибирь. Хорошо, оставим ее в живых.
Ты отметила черным тот день, когда я купила именно тебя за 29 рублей?

02:08 

Нет, она мужчина.

heavy mental
Меня спокойно отпустили под дождь без зонта, даже не спросив, когда я вернусь. И благодаря этому я впервые, кажется, пришла раньше Энди. И читала под фонарем долгих 9 минут. Черный асфальт, бирюзовая полоска в ее волосах, стеклянные вращающиеся двери, через которые я прохожу, пытаясь считать свои шаги. У кассы мы разворачиваемся и идем обратно - нарушать все правила. Снова двери, бегущие не в ту сторону лестницы, прохожие под разноцветными зонтами и пальто цвета топленого молока, на рукав которого я постоянно смотрю. Мы обсуждаем кассира; я отказываюсь брать поднос, рассказывая про незавершенное убийство Л. И почему на нас так смотрят? Меняемся местами, наконец взяв поднос. Я собираюсь есть кем-то оставленную картошку, красочно рассказывая что-то про слюни и огрызки, но потом решаю, что вишневого коктейля и вишневого мороженого мне вполне хватит. Так и не берем в подарок для Шыф расписание матчей, заляпанное все тем же вишневым коктейлем. И уходим под дождь.
Легкий безумный привкус сливового вина - и вот уже я порываюсь примерить юбку в черный горошек, нахожу черную прозрачную хламиду и цокаю языком, спорю сама с собой, но нахожу успокоение в отделе мужских рубашек. Футболки с кричаще-блестящими надписями Totally Sexy преследуют нас, с каждой футболкой я смеюсь все громче и упрямо доказываю сквозь хохот, что это специально для нее. (Да, мне было запрещено писать об этом) Пятая встреча, тридцать второй шаг, желто-сиреневая бутылка и дождь. Энди держит меня за локоть, у меня развязан шнурок, я не могу найти метро без нее, бутылка все еще в руках, раз-два-три-четыре Red Bull - легкий сливовый привкус безумия.
В метро я отчетливо понимаю, что меня запросто может снести ветром.

01:44 

Не открываясь.

heavy mental
- Как твоя подготовка к экзамену?
- Замечательно. Почти закончила. Осталось еще 20 билетов.
- Так их же и было 20!
- Вот именно, Алиса, вот именно.

- Слушай. Россия - правовое государство. Ты знала?
- Нет. Подожди, я схожу за шампанским, отметим.

И я только говорю, говорю, говорю, а ничего не делаю. Неправомерно уничтожен литр кофе, съедено овсяное печенье, я даже помыла за собой посуду (это была случайность, клянусь), но я так и не смогла выяснить, какие права есть у ребенка. Я прыгаю по квартире, пою, танцую, поглощаю зеленые яблоки, вытираю пыль с любимой маминой вазы, смотрю в окно, а учебник терпеливо ждет меня под диваном.

- Билет 17. Любовь - самое светлое из чувств.
- Боженька, сделай так, чтобы этой циничной идиотке не попался этот билет. Она же не сдаст экзамен.

А вообще-то — вообще-то мне осталось выучить совсем немного, я почти закончила. Осталось всего 20 билетов. Подумаешь, что их и было 20; в конце концов, экзамен только через семь часов. И у меня еще есть чашка кофе.
Да, Россия - правовое государство.

02:34 

глупости

heavy mental
- Почему, почему у меня нет мужчины, который бы любил меня, который бы считал меня королевой и исполнял бы все мои желания?
- Никогда не думала, что тебя это волнует.
- Волнует, конечно. У меня тут недельная стопка посуды! Недельная! И три кастрюли грязные. И сковородка. И все ножи тоже, кстати, грязные. Даже мой любимый, мясницкий, с широким лезвием. И чудесные чайные ложечки, те самые, позолоченные. И чашек нет. Даже винные бокалы - грязные. Что, самой, что ли, все это мыть? Еще чего!

02:06 

02 - You're Not Here

heavy mental
Девушка прямо передо мной кричала, зажимая самой себе рот и низко наклоняясь к полу, будто хочет что-то выплюнуть, но никак не может. Ее парень закрывал себе глаза, высоко подняв локоть, обнимал ее и повторял: "Сейчас закончится, сейчас. Ее не убьют. Наверное, ее не убьют. Наверное." Весь фильм она кричала - она кричала, увидев разрушенную дорогу, она кричала, когда нож с легкостью проходил сквозь дверь, она кричала, увидев птицу в клетке и совсем уж истошно вопила, когда увидела труп уборщика. Когда Сибил били трубами, она молчала, лежа у того парня на плече. Парень, кажется, спал.
Остальные в зале постоянно посмеивались, хрустели, хлюпали, шептались, дико смеялись над жуками, над школьными партами, над туманом и над полицейскими. Я шипела на них, а когда они особенно долго хохотали, давясь своими чипсами и газировкой, завязывала шнурки в темноте. Я хлопала палачу, любимому П-Х и выслушивала разговоры за спиной о "железном мужчине-вороне".
Когда двери открылись, и люди стали выходить, я долго щурилась и пыталась понять, понравилось ли им. Она шла позади меня и выкрикивала: "Они призраки, призраки?" А я прыгала через лужи и орала в лица прохожим: "Все мы, все мы в этом мире смертны!" Трое, двое, четверо?
- Что мы смотрели?
- Все мы, все мы в этом мире..
- Что мы смотрели?
- In my restless..
- Сумасшедшие.
- Призраки!
- Все мы, все мы.
- I see that town..
- Что мы смотрели?
- Она умерла?

@музыка: 19 - Silent Heaven

01:06 

Сероглазая сказка чужая.

heavy mental
В лифте я хватаю его за руку, и он не успевает нажать на кнопку 1. Он немного растерян, но молчит и лишь вопросительно смотрит. Двери закрываются, свет начинает медленно гаснуть, он ждет и все еще не знает, что делать. Тянется к карману - достать зажигалку, но я вновь хватаю его за руку.
Сажусь на пол, обхватываю руками колени, достаю флейту из сумки, долго разглядываю ее, кручу в руках, стряхиваю какую-то пыль, а может быть, пыльцу, наконец начинаю играть что-то тянуче-скучное - его глаза становятся туманными, послушный змей садится рядом, в грязь и сигаретный пепел, заботливо прислоняет гитару к стене и держит мой рукав, чтобы я не исчезла. Я играю еще минуту, потом меня начинает душить кашель, и уже приходит его очередь играть. Он расстегивает одну молнию, вторую, достает, нет, нет, не так. ("Я знаю, ты напишешь, что я раздел ее!") Он раздевает гитару, прижимает ее к себе, обнимает нежно, гладит ее блестящий деревянный бок, легко проводит по струнам - теперь моя очередь туманно смотреть и закатывать глаза от счастья. Он поет, играет, улыбается, иногда замолкает и начинает накручивать почти бело-желтые волосы на палец.
А потом он долго уговаривает меня петь, канючит, спрашивает: "Хочешь, я встану на колени, хочешь?" - я сдаюсь. Думаю, что же сыграть, дергаю за пятую струну. Пою хриплым и жалким голосом: "Так зачем же тебе менестрель, королева?" Закрывает глаза, уходит вниз, вниз, вниз.
Вспышка - лифт дергается, и свет слепит глаза. Я подпрыгиваю, он убирает гитару, лифт останавливается на первом этаже, осторожно, двери открываются.
Галина Ивановна возвращалась домой из магазина с батоном хлеба и пакетом молока. Пока она ждала лифт, ей показалось, что она слышит пение и смех. И она с трудом поверила своим глазам, когда из лифта выбежал юноша с волосами почти до пояса и с гитарой, а за ним тенью прошмыгнула босоногая девушка с флейтой, напевая: "А потом ты забудешь бродягу простого.." Они хлопнули подъездной дверью и, наверное, побежали дальше.

23:03 

Что ты скребешься?

heavy mental
Я два раза сказала, что буду молчать. И повторила еще раз, что ни слова он от меня не услышит. На пятой секунде я не выдержала, а на шестой я уже смеялась, кашляла и что-то оживленно рассказывала. Он очень серьезно читал стихи, а я слушала и старалась тихо пить остывший малиновый чай. А потом он уже читал, нет, даже не читал - декламировал английские стихи (Огден Нэш, Огден Нэш), а я восторгалась, даже забыв о чае. Бродила по всей квартире с трубкой и чашкой, и, проходя мимо зеркала, внимательно смотрела на свое отражение - странное дело, отражение в комплекте с улыбкой. "Он знает Снарка!" - удивленно писала я в блокноте, подчеркивая и ставя кривой восклицательный знак. А затем дописывала: "Зато он думает, будто я не знаю, кто такие Дживс и Вустер. Он не получит ни капли варенья, ни капли". Ставила жирную точку и вновь с восторгом слушала очередное стихотворение, снова на чудесном английском. Нет, это было прекрасно, прекрасно, что можно спорить, во сколько это было - в пять или в четыре; прекрасно, что можно обсуждать "Скотный Двор", прекрасно, наконец, что он напевает в трубку и мурлыкает, как кот Матроскин.
Ровно 56 минут - нет, все же надо оставить ему под дверью пятилитровую банку какого-нибудь клубничного джема. И подписаться - "От Ореховой Сони, которая, конечно же, не знает, кто написал "Заповедник гоблинов" и вообще полная, полная дура". Но, боюсь, он все забудет и ничего не поймет.

22:56 

Самообман.

heavy mental
Физалис выцвел. После двух дней слез и истерик мои глаза выцвели.
В пятке застрял кусочек зеленого стеклышка, а во рту застревают слова.
И завтра я проснусь в семь и буду лежать, разглядывая пол. Комки пушистой пыли и разбросанные тетради с выдранными листами. Вырванный язык и противные заискивающие губы.
В лифте я хватаю его за руку, и он не успевает нажать на кнопку 1.

23:30 

Такие разные дни.

heavy mental
Ранним утром она сидит на моей кухне, я завариваю ей земляничный ройбуш, тру красные глаза, она играет ложкой и сама этого не замечает. Я размазываю по щекам капли, оттягиваю нижнее веко и смотрю на нее одним ясным глазом. Мы безнадежно опаздываем, она ест третий кусок клюквенного пирога, а я корчу рожи у зеркала и кричу ей, высунув язык: "Глаз красный, глаз красный?" Мы поем (славная традиция) грязной чашке с прилипшими красными чаинками на стенках на прощанье и выбегаем с сумасшедшими криками о конце света из квартиры, забыв закрыть дверь.
Днем Бедный Ангел находит под чужими окнами разбросанные увядшие нарциссы, она сразу же хватает их, крутит в руках, любуется скукоженными желто-белыми лепестками, пытается вставить мне в волосы цветок, нюхает их и хлопает в ладоши. После долгих уговоров я беру в руки самый изуродованный коричнево-желтый нарцисс, Алиса берет другой, а Ангел фотографирует нас. Мы так и застываем с белыми лицами, блаженными улыбками и старыми мокрыми цветами в руках. В магазине распродажа надувных кругов, я хватаю красный, одеваю на голову и танцую вместе с Алисой танец туземцев, невольно сообщая своим ором работникам магазина о том, что я на Ибице. И Ангел снова нас фотографирует - туземцев с Ибицы. Мы прощаемся на кассе, я протягиваю руки, изображая Ярославну, а потом мы заливаем наше горе, руки и запястья мужским парфюмом.
Вечером я падаю под куст, лежу там в чертополохе и одуванчиках, раскинув ноги и сняв обувь, пока на меня косится алкаш со скамейки. Она падает рядом, стонет о безвозвратно утерянном голубом цвете брюк, который теперь, конечно же, зеленый. Мы засыпаем на пятнадцать минут, я вскакиваю под зуд мобильника, артистично указывая на линию горизонта и приказывая Алисе следовать за кроликом. Мы пытаемся сплести венок, в результате она просто ест стебли в горьком белом молочке, а я посыпаю голову разорванной желтой бахромой и пою что-то кельтское, не понимая, что это.
Ночью я завариваю себе земляничный ройбуш, пью его без сахара, чокаюсь со своим отражением в оконном стекле, допиваю залпом и стою час у откытого окна, чуть ли не плача от сожаления, что мне некому рассказать об этом рассвете, об этих звуках, о небе и облаках. А впрочем, черт с ними, задергиваю занавеску и сплю с ногами на подушке. Кому интересны эти ободранные уродцы-облака и лай бродячих собак в пять утра?

21:55 

Follow the Blind!

heavy mental
Даже в темноте я продолжала смотреть на нити дыма, даже когда начали зажигаться разноцветные лампы, я все еще смотрела на дым и жадно вдыхала горький вишневый аромат. А потом меня за руку вела Диана, и мы в той же темноте пытались найти то заколдованное место, откуда будет видно не только барабанную установку.
И я закрывала глаза, молча слушала и не верила. Дым все еще кружил, они все еще играли, Диана все еще стояла рядом, а я все еще не могла проснуться. Так и не проснулась. И юноша в черном с черными глазами молитвенно складывал руки и тоже не мог очнуться, но пел и шептал поочередно все строки. А я кричала в прыжке: "They're wasted and gone!" Цвета менялись каждую секунду, кто-то достал бенгальские огни, запахло октябрем и лавандовым маслом, я уже не могу кричать, потому что осипла уже через пять минут, мои волосы двигаются в такт, кто-то рядом успевает еще и курить. Фиолетовый, зеленый, звездно-синий, белый - я уже не понимаю, какая песня будет следующей, но прыгаю и трясу головой даже под тишину. And Then There Was a Silence - я изувечила свои ногти, свои руки, ноги и шею именно на ней. И как финальное волшебство, которое, впрочем, было совершено четко по плану, - они возвращаются, и весь, весь зал поет хором. We may meet again - мой голос, наверное, дрожит. В темноте мимо пьяных к метро. И спать в трясущемся вагоне, сквозь сон видя огни.
Я дико смеюсь в трубку, приговаривая, захлебываясь от смеха, что умираю. И мышцы смеются, захлебываясь от боли. В такт.

Нетвердый Язык

главная