Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
01:52 

Веснянка.

heavy mental
- Какие же цветы дорогие! Не хотела бы я быть мужчиной. Нет, ты посмотри, роза - 200 рублей. Быть мужчиной ужасно - это же сплошные траты. Настя, а вдруг ты была бы мужчиной? Роза - 200 рублей!
- Я делала бы розы из мешковины. И ирисы из осколков зеркала. Проволочные стебли. Нет, это на самом деле очень красиво, я тебе покажу. Алис, ты мне веришь?
- Фу, мешковина!.. Настя, я бы не стала встречаться с таким мужчиной, как ты.
- Ты вообще не девушка моей мечты.


На последние деньги покупаю маме три красных махровых тюльпана, лишь из-за того, что самой, первый раз в жизни, отчаянно хочется цветов. Мертвых цветов в шуршащей бумаге, банальных мертвых цветов. Жалуюсь крысе на ушко, что взрослею, крыса меня не понимает. Я прячу цветы под столом и залезаю туда сама - под столом стоит ваза с красными тюльпанами, а рядом сижу я и растерянно глажу лепестки. Крыса сидит на столе и презирает меня, цветы, вазы, праздники, грязный снег и свою синюю шкурку. Мама держит в руках три желтых тюльпана в газетной бумаге, я вылезаю с тремя красными в прозрачном целлофане. Душное облако ностальгического запаха, мама плачет украдкой и спрашивает, спрашивает, когда я успела их купить, как я запомнила, что именно L'Air du Temps, откуда они, откуда столько денег, плачет украдкой и думает о чем-то неуловимом. Я потрошу сумку, по ее словам, там спряталась крыса мужского пола. Нахожу плюшевую игрушку, вздыхаю укоризненно: "Мама, это мышка, а не крыса. И она девочка, а не мальчик, разве не видно?" Крыса сидит на столе и ревнует. Я не знаю, что делать с обретенными мною желтыми тюльпанами. Удивленно шепчу новой мышке: "Мне никто не дарил цветов, представляешь?" И тут же - маме: "У нее теплые уши!". Крыса сидит на столе и ревнует. Презирает цветы, праздники, суету и плюшевых мышей с теплыми ушами.

21:36 

Просто вспомнилось.

heavy mental
Кто-то листья в саду подметает
собирает их в кипы, в огромные кучи
и, облокачиваясь на старые грабли,
сжигает все без остатка.
Аромат до окрестного леса доходит,
где прячутся дети и чувствуют
запах, которому суждено
стать ностальгией через несколько лет.

22:36 

Первое марта.

heavy mental
А помнишь, как каждую весну мы искали старые мокрые монетки в бесчисленных карманах зимних курток, чтобы со спокойной душой выкинуть куртки прочь, а на собранные монетки купить пять стаканчиков фруктового мороженого? А помнишь, как каждую весну мы сидели на спинках скамеек и зачем-то ждали, пока мороженое растает? Мерзли в легких новых ветровках. Каждую весну, в первый день, когда растает не только мороженое, но и снег, мы покупали мыльные пузыри и приторную газировку, одну бутылку на двоих. Ты помнишь, как каждую весну я пробиралась через проруби и талую воду на середину двора, чтобы никого не было вокруг? Ты помнишь, как мы часами сидели на скрипучих бирюзовых качелях и молчали? Ты помнишь, как я дышала ртом, а потом довольно сообщала тебе, что уже точно-точно весна? А как мы утонули в той луже, и я отказывалась всплывать на поверхность? Прохожие не хотели нас спасать, бежали мимо. Прохожие не хотели дышать ртом, чтобы почувствовать весну, не хотели слушать наши песни, не хотели видеть нас. Мы пачкали скамейки еще зимними тяжелыми ботинками и вылавливали из-подо льда цветные обертки. Кружились по незнакомым улицам в глупом танце весны. Бегали по проезжей части. Чтобы настоящая весна. "Точно-точно!"
Нет, не помнишь. Всю зиму я ходила в осенней куртке, в моих карманах только мамины перчатки, из-за насморка и так постоянно дышу ртом, а на фруктовое мороженое у меня теперь аллергия. И у тебя нет на меня времени, аллергия. Но ты помнишь, как мы могли часами сидеть на скрипучих бирюзовых качелях, молчать и смотреть друг другу в глаза? Скажи мне, помнишь?

00:38 

На два часа и черный день.

heavy mental
Хожу даже не кругами, а нервными зигзагами, поворачиваюсь и бреду через станцию вновь, а навстречу, опустив голову и спрятав руки, идет Ноябрь. Еще ниже и чернее, чем обычно. Первой же фразой говорит, что я светлая, обнимает - не остается в памяти. Ноги подкашиваются, мягкие ступни, не знаю, что отвечать, спрашиваю ее, обняла ли она меня. Мы обнимаемся второй раз в центре зала, свободной рукой я разматываю нить искусственного жемчуга и хватаюсь за первую жемчужину. Ноябрь начинает счет, от моего безымянного пальца и в бесконечность, между нами болтаются метровые жемчужные качели. Достаю медальон-сердце, обмениваю его на керамическую улитку с зеленым троллем, чужую книгу с порванной обложкой и бархатный цилиндр для Синей Крысы. Мы скоро расстанемся, я иду через метель все медленнее и медленнее, думая не о времени, а о том, как бы не упасть. Показывает мне красный крест и серебряное кольцо, я чудовище, она красавица, метель, июнь. Забирает мою перчатку, пока я разбрасываю свои бумажные платки, оставляя след на память, чтобы найтись, чтобы вспомнить. Рассказываю, как колоть уши, показываю шрамы в ответ на кольца и кресты, она сидит у меня на здоровом колене, но все равно с волнением спрашивает, не больно ли мне. Кто-то смотрит на нас презрительно, кто-то с завистью, кто-то с удивлением. Я смотрю на нее в последний раз, судорожно обнимаю, целую в кончик носа, поворачиваюсь и убегаю нервными зигзагами.

23:31 

Беспутная.

heavy mental
Среди моих знакомых нет Февраля. Есть Январь, есть Декабрь, но Февраля нет и никогда не было. Я не смогла бы его полюбить, каким бы он ни был. За Февралем я семеню крохотными шажками, нелепо разведя руки в стороны и закусив нижнюю губу до крови. Он убегает, я тяжело дышу и впиваюсь в губу, чтобы не сорвались нечаянные слова. Я прыгаю в снег с заледеневшей тропки, падаю в борозду подбородком и понимаю, что не буду подниматься в пятый раз. Он оглядывается, но не возвращается, спокойно уходит. Через двадцать минут стою на пороге, красная, замерзшая; Февраль ушел, а я осталась в борозде на поле. Приходят другие люди, я распахиваю им двери еще до того, как они зайдут в мой подъезд, заплетаю волосы в косы и раскидываю подушки по дивану. Все это почти забыто. Так тепло на кухне около открытого окна, что таю и по старой привычке уже намазываю масло на хлеб всем окружающим. Грызем яблоки и деремся, давимся от смеха, бесконечные телефонные звонки. Все это почти забыто, все это почти сон, почти другой месяц и другие ветви за окном. Среди моих знакомых нет Февраля.

01:22 

"Души листьев над землей"

heavy mental
Среди слабых быть сильной очень просто.
Намазывать хлеб маслом тем, кто не может удержать в больных дрожащих руках ничего тяжелее листа бумаги. Застегивать десятки маленьких пуговиц и укутывать в красные колючие одеяла. Помогать чистить зубы, перелистывать за них страницы книг и гладить перед сном неправильно сросшиеся косточки, чтобы не болели на утро. Выбитые позвонки, вывернутые запястья, выломанные месяцы и годы жизни. Если ножки их не держат, очень аккуратно вести по льду до другого корпуса, а на лестницах приподнимать и смотреть, как смеются маленькие пушинки пяти лет от роду. Можно кружить - только не очень долго, иначе они забудут, что на самом деле прибиты к земле. И улыбаться самой, потому что ты здесь - сильная и смелая. А еще у тебя здоровые ноги. И врач не говорит тебе по утрам очень мрачно: "Ходить будешь, газель моя. Ходить - будешь. Бегать - нет."
Начинаю с чистого листа, только на третий день спускаюсь в столовую, сменив красный халат на черные джинсы и черную футболку. Пишу об этом в тетрадь, еще не проглотив толком приторно-сладкий чай и слипшиеся холодные макароны. Потом перечитываю и вижу: "Спустилась в стаю". Допиваю чай, доедаю макароны и тороплюсь к детям, к волчатам из стаи. Маленькая Саша просит: "Приедешь домой, попроси кого-нибудь обнять тебя, это за меня, будто я тебя обнимаю!". У нее нет правой руки.
К шести вечера все пуговицы застегнуты и расстегнуты сотни раз, книги прочтены, хлеб с маслом и сахаром съеден, я возвращаюсь в свою палату, где на моей кровати уже плачет шестнадцатилетняя Наташа. Плачет долго, старательно и громко, ей хватает сил только поднять голову и уронить ее на мои колени, когда она видит меня. Профессиональные танцы закончились на перекрестке, где ее сбил мотоцикл. Нога не болит, но и не живет. Не двигается. Не гнется. Зато плачется Наташе с тех пор - легко-легко. Ей надо только выплакаться, полежать у меня на коленях, а потом встать, замазать отеки и красноту тональным кремом и уйти строить глазки Андрею из первой палаты. Она считает, что он единственный, кто может ее любить, потому что сам хромой и кривой. Андрей не против.
А я еду домой в метро, мне страшно смотреть на здоровых людей - где моя стая? И остается только надеяться, что провести среди этих людей надо только один день. Уже дядя укутает меня в оранжевое колючее одеяло, накормит рисом и начнет читать вслух. На следующий день я вернусь в стаю и вновь буду сильной среди слабых. И врач не будет говорить мне: "Ходить будешь, газель моя...".

02:48 

Соплежуйство.

heavy mental
Ноги связывают брезентовыми лентами крест-накрест, ленты пропускают сквозь кольца в полу, а потом этими же лентами привязывают руки - крест-накрест, правильно. И никто не спросит, давит ли, туго ли, что ты чувствуешь, наконец, что ты думаешь о том, что тебя распяли в пятнадцать лет. Распяли в красном халате с зелеными рыбками. Халат неправильно сшит, поэтому рыбки на спине мертвые. Разряд. Медсестра спрашивает, больно ли мне. Я заставляю себя придумать, на что похожи перегородки в слепящих лампах над моей головой. На застывший жир в супе. Разряд. Нет, не больно, извините. А еще на белую рыбью чешую. Разряд. Мотаю головой. На застывший жир в белом рыбном супе. Рыбьем супе? Разряд. "Олег Анатольевич, она все еще говорит, что ничего не чувствует, увеличить?" Разряд. Я начинаю понимать, зачем нужны брезентовые ленты и кольца в полу. Если бы руки были свободны, я бы обняла себя, перекатилась бы на бочок, уткнулась бы в стеночку, заплакала бы и стала бы шепотком жалеть себя, несчастного глупого дитятку. Которого распяли. Разряд. Глупости какие. Разряд. На обед опять холодный рыбный суп. Меня развязывают и подталкивают к двери. Без одежды. Я ухожу, завернувшись в полотенце для рук и все еще думая о мертвых рыбках на халате. Я ухожу с прокушенным языком.

03:01 

Лихом.

heavy mental
В больницу. На месяц. Со мной Крыса, Саймак, пачка имбирного печенья и деревянная буква "К". В такой компании я не пропаду. Надеюсь вернуться без костылей. Последнее - напоминание себе самой.

03:21 

Оса.

heavy mental
Нет, я не приеду. Я не буду думать о твоем маленьком городе перед сном, чтобы потом не видеть, как я неторопливо иду к тебе по перрону, а в ушах колотится, колотится - подбежать, обнять, закричать. Чтобы мы не ползали по тому самому снегу на коленях. Чтобы ты не целовала мои плечи. Я не хочу видеть это в те два часа сна, которые остались у меня. Я не хочу просыпаться с глупой эйфорией, которая спит рядом в такие ночи, бежать на кухню и спрашивать у растерянной мамы, задыхаясь от колющей боли, бега, нетерпения: "Ты правда меня отпустишь?" Я не приеду, но кого я обманываю? Твой маленький город, занесенный снегом, тонущий в грязи и окурках, твой, только твой город продолжает тонуть в мусоре и слякоти под моей кроватью. В последнем вагоне я все еще вижу двух переплетенных руками девочек-теней. Меня обнимаешь не ты, но мне тепло и одновременно страшно - я вижу их и сейчас. Одна из них считает, через сколько станций придется разорвать это кольцо рук и согнутых спин. Кого я обманываю? Мне снилось, что мы опять в поле, я срываю те желтые пахучие цветы и рву их мельче, и пускаю по ветру, а ты смеешься. Мне снилось, что мы отодвинули стол, раскачиваем гамак, я читаю тебе вслух "Средний пол", а ты рассказываешь мне, что я та самая умственно отсталая Настенька в коме, в которую был влюблен горбун из соседней палаты. И я не смеюсь. Мне снилось, что я приехала к тебе. Все повторяется каждый день. Твой маленький город. Я хотела подарить тебе свой шарф, тот единственный, который я связала для себя самой. Ты не видела его, длинный белый шарф с черными полосами. Мне было лень заправлять черные нити. Ты не стала бы его носить, ты спрятала бы его - ты не любишь прошлое. Но твой Крум Камбан Бук был бы рядом. Приехал и остался. Бы. Мне снилось, что твой город утонул в мусоре и слякоти, а мы остались.
Я не приеду. Но и руку не отпущу.

04:49 

Один час сна.

heavy mental
Я все пишу и пишу, но к середине фразы забываю, о чем я хотела написать, важно ли это. Мне лень завершать, мне лень даже сминать лист - я бросаю его в окно. Ветер бросает мои листы на окна соседей. Я усмехаюсь, представляя, как они читают через стекло мои незаконченные тоскливые предложения и не понимают, ничего не понимают. Я усмехаюсь, вспоминая, что было в прошлом году, и прикидываю, что я сломаю в этом. Никакой искры, никакой радости, серенькие буквы-сиротки стоят в уголках, может быть, просят о помощи, мне не услышать, я уже сплю.
Такая тяжесть, что только залезть под стол, сгорбиться, свернуться в комочек, связать руки проводами, перетянуть шею ими же и вспомнить самое главное. Люди бегут мимо, я стою в потоке, ровно по центру, серый мрамор, заглядываю им в глаза - не ищу кого-либо, просто нравится знать, что я здесь, а они там, а в сумке апельсин и пачка кефира. Я тот самый маяк, понимаешь? Сигналю, сигналю, потом оживаю и кричу, что брошусь со скалы, если не заметят меня, если не останутся со мной, а они проходят мимо, уплывают. Потому что кричу шепотом, едва шевеля губами, а сигналю только тогда, когда они отвернутся. Я стою в потоке, ровно по центру, серый мрамор, заглядываю им в глаза и жду, когда же хоть один остановится.
Я падала в снег и забывала, где дом. Я грелась в подъездах, двери которых мне открывались. Я танцевала там и пряталась, весь год в подъездах, переулках, тупиках. Весь год на детских площадках, удивленные дети, скамейки под снегом, липкие одуванчики. Я падала с лестниц, падала в канавы, падала на трамвайные рельсы, а потом упала с табуретки и превратилась в гипсовую статуэтку. Если на секунду поверить в приметы, то январь и братья встречают хромую, бледную, опухшую девочку в полосатых носках с пальчиками и коробкой со Scrabble'ом, с которой она не расстается. Пять линий, чтобы нарисовать ее, и одно движение, чтобы выкинуть в окно. Пусть соседи смотрят. Такими же глазами они смотрели, как выносят меня из подъезда ногами вперед, пока я плачу и смеюсь одновременно. Я засыпаю под столом, обозвав все это чушью. Такая тяжесть.

02:36 

Сопровский.

heavy mental
Что ж, домой, под крышу, что ли:
Спать, и плакать, и опять —
Завтра день большой неволи —
Спать и плакать. Долго спать.

17:38 

Жук в сумерках.

heavy mental
Вчетвером за маленьким столиком - двое реальны, у оставшихся плюшевые сердечки. Краем глаза смотрю, как он высыпает сахар в чашку - одним точным движением. Краем глаза смотрю, как разлетаются по полу осколки пепельницы. Лимон начинаю есть с края, обкусываю кожуру и улыбаюсь (тоже краем), низко наклонив голову. Я запоминаю по кадрам. Рисую на кофейной пенке дерево, на дереве белые яблоки, а потом разбиваю маленькой ложкой дерево, яблоки, землю и попадаю обратно за маленький столик, где меня ждут. Где-то на мокрой дороге меня ждет грязная черная перчатка с белыми бусинами. Но это еще час и двадцать минут, а пока что у нас одинаковые игры, одинаковые песни и две крысы одинакового цвета за столом. И по одному наушнику со скрипичными ремиксами на Ямаоку. Меняемся монетками, протягиваю руку - да, рука холодная, но мне тепло. И я убегаю на серую ветку. Через тридцать минут открываю глаза и вижу перед собой улыбку Чеширского кота.
Два дня бегут, как пальцы по клавишам, в ритме быстрого вальса на две минуты, на раз, на два, на три. И снова - на раз, на два, на три. Пять минут каждая. Я шепчу ей на ухо, пока она сворачивает мой шарф: "У меня пирог в сумке!" Первый ряд заполнен людьми, незнакомое чувство, мой локоть прижат чем-то мягким. На шестой минуте ко мне приходит еще более незнакомое чувство - мне не нужно смотреть на русские субтитры шероховатыми желтыми буквами, чтобы понять, что говорят эти волшебные люди. Я баюкаю уставшую от беготни ногу под музыку; музыка атмосферна, невероятна, я успокаиваю кисти рук на подлокотниках, которые мечутся в попытке играть, подбирать мелодию, искать струны. А потом путаю слова в книжном магазине, ведь в голове нет слов, только образы и музыка. "Kiss me each morning for a million years", бледно-красное вино, телефонная трубка. И поэтому не "Декларация чувств", а "Дефлорация чувств", над которой мы нервно смеемся, пока я читаю книгу о феминизме. И мерзнем в ожидании улыбки Чеширского кота.
В 19.31 я стою у первой ступени и не могу заставить себя спуститься. 19.32. Два конца двухметрового шарфа тянутся по ветру обратно, в темноту, к открытому окну и колченогой табуретке, напоминая при свете фонаря толстые нити. И я боюсь идти, потому что музыка отыграла, закончилась, оставив после себя тягучую боль. Будто в остановившемся лифте погас свет. 19.33. Спускаюсь, сжав в горячей ладони дурацкую божью коровку с бархатными лапами.

22:51 

Январю от Апреля.

heavy mental
Я устала ждать и не люблю. Мой милый, я не знаю, какое сегодня число, поэтому не могу считать дни до встречи с тобой. Мой милый, я знаю, что еще целый месяц, я знаю, что это больше тридцати дней, меня пугают эти цифры. Меня пугает, что я совсем не помню, что было в прошлом году в это же время. После ноября в моей голове только точки, ни одной запятой, только точки, а тебя там нет совсем. Мой милый, могла ли я думать, что я буду бояться, но, тем не менее, ждать тебя? Четыре воздушных дня, мой милый. Осталось получить паспорт, купить черных ниток, дождаться, а потом уже пусть будет, как будет. Мой милый, я опять не буду помнить, потому что буду лежать, потому что в палате будет еще шесть людей, которые будут мешать, выводить из себя, потому что я буду снова беспомощна, и руки мои будут еще более беспомощны. Но мне нужны те четыре воздушных дня, чтобы уходить спокойно, чтобы не цепляться этими хищными крючками, чтобы не мешать мокрый снег с крокодиловыми слезками, чтобы не рваться обратно. Мой милый, если все сорвется, сорвусь и я, ты знай. Я уже вижу, какой я вернусь - с опухшим лицом, с потухшими зрачками, с ровной спиной. Мой милый, все будет таким неродным, таким незнакомым, я не узнаю и не вспомню даже тебя, даже тебя - забуду. Улица - не та. Комната - не такая. Флейта - холодная. Нет, я могу говорить только об этом, мой милый. Я панически боюсь. Постельный режим, зеленые стены, один месяц.
Мой милый, скажи же наконец, чтобы я заткнулась, я и сама устала ныть. И ждать.

23:59 

Хей до.

heavy mental
Я захлебываюсь воспоминаниями, смотрю на волнистый лед под ногами, на изрытую землю, мне все время кажется, что под снегом еще осталась трава, но в темноте не видно, ошибаюсь ли я. Полтора года назад мы гуляли здесь втроем, держась за руки. Это была такая игра - один человек идет в середине с закрытыми глазами, а двое других держат его за руки. У него была большая прохладная ладонь, у нее - маленькая потная ладошка. Я шла в середине, сильно зажмурившись и растекаясь от какого-то тихого счастья. Мы не могли найти автобус. Я до сих пор не уверена, что он был нам нужен. Я так ничего и не увидела тогда, кроме стаи собак и фиолетовых ромашек. Но я вспоминаю об этом вслух двадцать минут, замолкая и начиная снова, как-то изломанно взмахивая руками. Полтора года назад мы скользили по склонам, утопали в сырой глине, искали конец забора и конец колючей проволоки, но так и не нашли. Мы как-то попали на подземную автостоянку, я думала, что это другое измерение, вселенная, это точно был другой мир, редкие огни, мне все время казалось, что машины - это черные рептилии, но в темноте, конечно же, было не видно. Я ошибалась. В автобусе мы уронили мороженое на потную женщину, думаю, это пошло ей на пользу. В автобусе Ф. сидела у него на коленях - и я это помню. Мне все равно, слушает ли он это, интересуют ли его те люди, лиц которых он даже не видел. Я себе самой и немного - Синей Крысе. А он держит меня за руку, и полтора года спустя я закрываю глаза и пытаюсь понять, что теперь. Те двое умерли в январские морозы вместе с теми собаками, завяли вместе с фиолетовыми ромашками. Просто стали другими, вместе я больше их не видела, да и не увижу. Не знаю, где он. К ней, наверное, уеду в январе. На автобусной остановке я устаю пререкаться, сажусь к нему на колени и теперь уже совсем молчу, зажмурившись и растекаясь.

23:38 

Я, снова я и снова я.

heavy mental
В правом кармане божья коровка, в левом велюровая мышка, подаренная Таем, руки греются в беспрерывном хаотичном танце. Сумка волочется по земле, пальто настежь, я дирижирую перчаткой, морщу лоб и кусаю губы, пытаясь вспомнить следующую ноту. На макушке фиолетовое пятно, волосы спутались, я на бегу думаю, на что похож мой язык. Я представляю мертвых змей. Я замечаю, что сумка расстегнута, и из-под молнии летят мятые обрывки тетрадного листа. Мятые обрывки похожи на моль. Снег похож на перхоть. Я, похоже, опять опаздываю.
Она не говорит мне, как ее зовут, и, кажется, хочет, чтобы я угадала. Я протягиваю ей мизинец и тайком запоминаю, какого цвета у нее глаза. Она говорит очень быстро, запинаясь и оговариваясь, смеется над своими ошибками, перевирает ударения. Ее все восхищает, восхищает так, что она не завершает фразы, обрывает на полуслове и выключается, а глаза все равно продолжают восхищаться. Она ходит на цыпочках и первым делом спрашивает меня, дергая за рукав, почему носки разноцветные и почему один дырявый. Мой рукав для нее - колокольчик. Отказывается брать в руки флейту, спрашивает, как ее зовут, а улыбается хитро-хитро, наверняка думает, что у флейт не бывает имен.
Но людей она боится, она боится им верить и еще сильнее боится им не верить, поэтому она предпочитает спать и спит с февраля, иногда просыпается, с дремотой в голосе просит угадать, как ее зовут, обнимает меня руками-веточками и засыпает до весны. Мы одинаковые девочки с разными носками, только ей еще 14, а мне уже 15, и она еще не успела стать инвалидом на левую сторону. Но пальто тоже настежь, из сумки летят бумажные лепестки, а перчатку она потеряла. Хорошо, что она не умерла, как мой язык, а просто спит.

00:14 

Да простота-к.

heavy mental
У меня фиолетовые волосы и фиолетовые полосы по плечам. И жалкое подобие японского иероглифа на груди. Тоже, кстати, фиолетовое. А холодильник я все-таки отмыла, и он снова белый. Пятна на полу, как выяснилось, уничтожить нельзя. Но я кинула сверху ковер, и никто не узнал.
Не надо было мне давать баклажановую пенку, слышите?

01:22 

Шаг вперед.

heavy mental
Хотелось вырваться из этого уродливого здания, не видеть больше толстых решеток на окнах, убежать легко-легко, хотелось жить и кусаться, тоже легко, надо было просто научиться ходить, доказать им всем, а для этого надо было просто жить и кусаться. Был стимул. Было желание улететь. И я играла спектакль за спектаклем - бросала костыли об пол, кричала на все отделение, демонстративно отворачивалась к стенке, смеялась им в лица, когда мне говорили про месяц лежа, про месяц на костылях, про месяца с фиксатором. Каждую минуту пыталась встать и идти. Все дальше и дальше. Это было очень легко. Легко было отказаться от костылей, потому что я взяла их в руки только для того, чтобы устроить эту псевдо-истерику, чтобы швырнуть их прочь. Каждый день - победа, каждый день - триумф, каждый день - успех. С трудом прятала лишь гордую улыбку, когда меня называли сильной, когда восторгались силой воли, когда не верили тому, что я уже хожу. И пусть, пусть ходила я только по стенам, очень тяжко, очень медленно, пусть смеялись те чужаки из еще более чужого мира здоровых, пусть были зеленые стены и решетки на окнах, пусть - я хотела жить, хотела кусаться и летать, обязательно летать. Я верила, что можно еще будет пробежать под дождем до моста. Верила назло, назло всем, потому что я одна, одна я и решетки на окнах. Я была самой белой, самой правильной, самой непослушной и непокорной. И я верила в то, что все будет. И жила ради того мира за окном.
А оказалось, что этот мир еще более уродлив, решетки здесь толще, стены еще более зеленые. Не верите? Не верьте. Здесь не хочется кусаться, у меня даже нет сил открыть пасть, чтобы лениво огрызнуться. Здесь не хочется летать, потому что я все равно зацеплюсь крылом за провода и упаду. И даже пробовать я не хочу, я устала, я хочу спать. Здесь не хочется убегать. Потому что поймают. Потому что так надо. Надо вставать, куда-то идти, с кем-то говорить, хромать и притворяться, что все нормально, что я такая же, такая же серая птица с обрезанными крыльями. Последние три дня лета - и туман в глазах. Тогда тоже было больно. И я даже толком по лестницам ходить не могла. Но хотелось летать, еще оставалась та пелена, хотелось кусаться. И была рука, которая поддерживала. Наверное, я знала, что здесь будут звать хромоножкой, что будут по-пустому жалеть и притворно сочувствовать. И так ведь горб, и так ведь невидящие глаза. Наверное, знала, что останусь, и ничего настоящего не будет. Поэтому и убегала. Я хочу спать, я устала; я устала, я хочу спать. Меня не слышат. Я - самая черная, самая неправильная, но самая послушная и покорная. Я боюсь ходить по льду, панически боюсь, что снова упаду, боюсь боли и боюсь лестниц. Я не верю. И вы мне не верьте, я просто трудный подросток, я вырасту, перешагну через этот максимализм и напыщенность, через эту фальшивость. Может быть, я просто пытаюсь, чтобы меня услышали, я хочу, чтобы мне помогли, чтобы меня успокоили и подарили веру в какое-то будущее. Может быть, я просто устала и хочу спать.

00:33 

Иное поминается.

heavy mental
Мой ангел-хранитель - толстая синяя крыса с большим плюшевым носом. Ее зовут Нысть, а иногда - просто Синяя Крыса. У нее слишком короткие лапки и слишком маленькие ножки, поэтому она сидит в уголочке и ничего не делает. Она любит покушать и поспать, а после сна еще немного покушать. Но спит она очень мало, ведь по ночам она вынуждена лежать и грустно думать о своих маленьких никчемных ножках. Полежит Нысть, полежит, а потом опять покушает. И уснет. А потом просыпается и ничего не делает. И с таким ангелом-хранителем я еще чему-то удивляюсь?

21:38 

Пустое зеркало.

heavy mental
В три часа ночи я локтем нахожу рядом со своей подушкой странное насекомое. Оно кусает меня, а в ответ я пытаюсь раздавить его и поскорее заснуть, пока боль вышла за молоком. Насекомое хотело жить и впивалось в мой локоть сильнее. Я хотела спать. Боль вернулась и хотела обнять меня. В три часа ночи я вернула свет, чтобы боль не скучала, и увидела, что насекомое сделано из стекла и впилось в мою руку уже на пять сантиметров. Истерика случилась только в четыре, когда я поняла, что насекомое остается жить у меня.
В три часа дня я подбираю наугад код, в четырнадцатом по счету подъезде стоит старое пианино. Нас слишком сложно удивить. Он сразу же начинает играть. Света, конечно, нет, клавиши, конечно, грязные, но звук чистый, легкий, отлетает от стен, кружится в моей пустой голове, вальсирует. Пропасть в четыре месяца, а так знакомо, до дрожи знакомо. Сегодня - ноябрь. В четыре часа выбегаю за ним из подъезда, захлопываю дверь и понимаю, что не помню тот самый случайный код.
Сегодня ноябрь, но дорогу в Исландию я больше не смогу найти. Мундштук я тоже опять потеряла. Захлопываю дверь и долго стою в темном лифте на первом этаже. Тогда я тоже мысленно прощалась, уходила, отпускала птиц из рукавов и прятала рисунки на дне ящика, но в июне вернулась, с легкостью вернулась, даже не заметив, что ушла в декабре. Сейчас, кажется, нет. Сегодня ноябрь. Но это не тот месяц.

13:38 

Мундштуки с бриллиантами.

heavy mental
Я показала пальцем на вентиляционную решетку и спросила, знает ли она, кто там живет. Мы были знакомы час, но я уже понимала, что она знает. Знала. Я рассказывала ей, что они питаются пепельными комочками, от этого черны не только их души, но и тела. Они боятся людей, как и мы, поэтому вылезают только по ночам и слепо шарят по столикам в поисках забытых пепельниц. В ответ она рассказывала о белых щупальцах, которые живут в подполье, но тоже боятся людей, как и черные щупальца из вентиляции. Что ели белые щупальца? Сахар, конечно, и только сахар. Ни в коем случае не рафинад, он застревает во рту. Мы перебивали друг друга, делясь подробностями из жизни щупалец, а затем внезапно поняли, что мы есть те самые щупальца. Она белое, я черное. Коктейль мы пили соответствующий - "Белое и черное". И лгали официантам, что нам уже есть 18 лет.
Она красивая, ей бы безумно шла флейта, да, именно шла, весной возьму флейту с собой и попрошу ее попробовать играть. Очень похожие щупальца, просто разного цвета.
(Когда бежала на встречу, видела Ноября, кажется, с тем самым вьюношем. Она не заметила меня, потому что заглядывала ему в глаза.)

Нетвердый Язык

главная