Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
20:20 

Петербург, 23 минуты 47 секунд осталось.

heavy mental
Косноязычен, молчалив, нелюдим, голоден, иногда хмур, сутулюсь, попадаю под все дожди, путаю автобусы и теряю дорогу домой. Отчеты - из дома, а пока что собираю пачки сигарет на память о людях, которых встречаю. Меня знакомит с людьми плюшевая крыса, моя милая Синяя Крыса. Японцы дарят пачку сливовых леденцов, в которой остался только один, и то - лимонный; старый гитарист дает яблоко, чтобы Крыса поела, говорит очень серьезно. Я не умею общаться с людьми, люди плохо понимают меня, пугаются, двоякие ощущения. Возвращаюсь в пятницу. Приеду - забьюсь в раковину.

23:24 

"Немые львы"

heavy mental
Петербург, приезжаю 10 или 11, на три дня, может быть, на четыре, свободы будет мало, но будет. Кто хотел бы видеть - отмечайтесь, оставляйте номера телефонов, координаты широты и долготы, души в залог, пожелания.

02:26 

Собирательное, нервное, завязываю.

heavy mental
Когда-нибудь стану свободной. Когда не буду впиваться зубами в ладони, в руки, в губы, слушая, как ты часто дышишь за стеной в его объятиях. Когда смогу забыть, как ты целовал своего ангела именно тогда, когда я смотрела. Я никогда не могла отвернуться. Стану! Когда забуду и те зимние пьяные дни, и твои жадные пальцы, и нашу музыку, и наш снег, и наши фонари, и нашу землю, и нашу луну... Весь мир - наш! Главное, дойти до дома, не потеряв ключи - если получится, то мир точно наш, весь, до последней дворняги в темном холодном подъезде. Луна, снег в глаза, больше никого не бывает, не существует. Молоко оставим, дворнягу, один фонарь. А потом только снег, пусть, мы с тобой не жадные совсем.
И твои теплые руки, и волосы, лезущие в глаза, и танцы июньские - конечно, забуду. Ты тоже забудешь, как я вышла к тебе, пошатываясь, в золотых туфельках, раскрашенная в размытые цветы, надушенная первый раз в жизни сладкими цветочными духами, глупая феечка, вышла, выше тебя на семь сантиметров, неуверенная, улыбающаяся; щелкнула по носу и сказала шепотом: "Первый и последний, кто видит меня такой". Прошел год, начать танцевать заново, с первой клеточки, я так и не смогла, видимо, не смогу и потом. Нога не дает, отзывается болью, не судьба, значит, не судьба. Первый и последний, с кем танцевала вальсы.
Когда-нибудь. Когда не разрешу сажать себя на колени. Оттолкну, когда захочешь покружить под дождем, не возьму шоколадку и выкину из-под дивана весь твой хентай. Даже "Черную Библию".
Вы призраки! Никто не придет, а если и придет, то не выйду, не расскажу, не буду отвечать на телефонные звонки, не поддамся на лесть, не ухвачусь за протянутую руку. Когда-нибудь стану свободной, буду чисто и ровно играть на пианино, а ты не будешь сидеть рядом, поправляя мои неуклюжие руки и ноты не в такт.

18:08 

Почему не пишу?

heavy mental
- Курьер. С 14 лет. 60.
- Шестьдесят чего?
- Тысяч долларов. В день.
- Лет? Килограммов?
- Рублей за поездку.
- Вычеркивай.

- Курьер. С 15. 300 рублей в день. Работать пять дней в неделю, с 10.00 до 20.00.
- Вычеркивай.
- Да нет, подожди, 300 рублей же!
- Вычеркивай!
- 300 рублей!
- Ампутация ноги!
- Ладно, ладно, вычеркиваю.

- Консультант. 200 долларов. Размер одежды - 40-42.
- Суки! Вычеркивай.

- Социальная работа. Пунктуальность, коммуникабельность, приятная внешность.
- Вычеркивай.

- Что осталось?
- Проституция! Ура!

19:02 

о новых аватарах

heavy mental
"Они вычурные, изящные, с какой-то тайной. А у тебя что? У тебя "пятки, косточки от вишен, мятые деньги, хлебные крошки в карманах..." (кстати, никогда не любила пятки) У тебя такой подслеповатый-неуклюжий-душевный-чуть безумный (прости мне, Господи, эти слова!) имидж. Ну, я его таким вижу, во всяком случае. Тебе идет сюр, ладно. Но он должен быть небрежным, грубоватым, простым и понятным. Как детский рисунок, например, или просто изящный рисунок без изысков."

20:52 

Следующая самоказнь.

heavy mental
Не могу писать связными предложениями, не могу говорить, не запинаясь. Не могу ровно пройти по бордюру, играя в канатоходца, не могу спать с закрытым окном и находиться в метро больше часа. Не хватает воздуха, подползаю к окну на коленях, сворачиваю слабыми руками щеколду - на улице все зеленое, одуванчики, листья в лужах, дети во дворе, прохожие, разноцветные зонтики с оттенком зеленого, девушка под моим окном держит мизинцем и безымянным серебряное сердечко. С пятого этажа не видно, но я уверена, что зеленоглазая. Я все это пропустила, я пропустила день, когда надо было скрывать белесые соломенные волосы у пробора рыжим цветом, пятнадцать раз. Вырезаю из подгнившего яблока желто-коричневое сердце и просматриваю свою пустую телефонную книгу снова и снова. Вместо имен пробелы, вместо номеров пробелы.
"Все мои люди - чешуя. Они с меня слетают каждый сезон," - зачем-то говорю Лисе, неожиданная откровенность, через десять секунд станет стыдно и больно. Некому жаловаться, не у кого плакать под дверью, устала жалеть себя, вместо сердца из яблока получается нечто вроде исколотой печени, нож был слишком короткий, саднит. Лиса одевает черный капюшон, прячет глаза, плюс двадцать два, она все еще любит ловить взгляды, изумлять, упоминает боком, что начала курить. Сворачиваю щеколду - спрашиваю притворно-равнодушно: "Ты серьезно?" В августе сидели на кухне, я подсовывала под гипс длинный хлебный нож, пытаясь избавиться от него без помощи врача, хотелось плакать, потому что гипс только слегка крошился, а нож попадал по ноге, по щиколотке кровь, кровь, я всхлипываю и подвываю, а Лиса рассказывает, как пробовала курить, пока я была в больнице - ее вырвало, когда она затянулась первый раз. Спрашиваю притворно-равнодушно: "Ты серьезно?". Надменно кивает, показывает пачку. Чешуйка моя! Слетела.
Нет, не могу писать связными предложениями и спать с закрытым окном. Не хватает воздуха.

21:37 

Дай я буду стоять на месте!

heavy mental
Мое место в углу, у моей вилки два зубчика, у тарелки отколот край, мне всегда дают белую простыню, чтобы я могла прятаться, когда соберутся люди. Слышу только, как просит в прихожей взволнованно, чтобы не танцевали, пока я здесь, пока я не усну, пока я не смогу танцевать сама. Я забываю свое имя - никто и не спрашивает, запоминаю чужие, засыпаю и так и не узнаю, танцевали ли они джигу без меня.

20:25 

-

heavy mental
Кецаль, идиот, получи же наконец паспорт!
Нет, не помогает. Даже не сфотографировалась. Это безнадежно.
запись создана: 24.04.2007 в 20:19

23:52 

Туфлятина. (Ноябрю от Апреля, девичье)

heavy mental
Мне прописали туфли на каблуке. Старый врач говорит, что это будет очень полезно, что я сразу стану ходить лучше, стану ходить увереннее, может быть, буду чаще улыбаться и не буду подволакивать левую ногу. Я рассказываю об этом разным людям, испуганно смеюсь и изображаю глупую радость, спрашивая: "Ведь правда, ты же знаешь меня, я упаду и разобьюсь, я не смогу ходить в туфлях! На каблуке! Подумай только!" Разные люди отвечают мне одинаково, одинаково серьезно, одинаково равнодушно: "Ты упадешь и сломаешь позвоночник. Но я приеду к тебе в больницу, когда это случится". Старый врач говорит, что девочек после такой травмы они воскрешают, это волшебство, стоит только попробовать. И юбку покороче. И движения посмелее. Больше женственности, но меньше жесткости, строгости. Я вздыхаю, беру купон на 20% скидку и все-таки иду выбирать туфли. На каблуке. На устойчивом каблуке. Я обещаю себе, что это будет очень низкий каблук, сантиметра три, не больше. Становится легче, и уже не так дышится.
Ремешки, застежки, вот бежевые, а вот красные, а вот, страшно подумать, с бабочками. Серебряные балетки. Зеленые лодочки. Черные лакированные. Остроносые золотистые, непривычно легкие, непривычно тоненькие. Пятая пара, каблук только выше, шестыми - темно-коричневые туфли, от них пахнет Средиземным морем, потом и, кажется, сельдью. Каблук уже восемь сантиметров. Мне стыдно сказать девушке-консультанту, что мои ноги только что познакомились с туфлями на каблуке, и я боюсь встать. Восьмые оплетают щиколотку бирюзовыми лентами; шатаясь, я дохожу до зеркала. Бирюзовые шелковые босоножки и дядина мятая футболка "Конференция разработчиков игр-2007" удивительно сочетаются. Каблук увеличивается. Я подслушиваю чужие разговоры, пытаясь понять, откуда все вокруг знают, какие туфли купить - с первой пары, с первой примерки. Я выхожу из магазина в стоптанных кроссовках. На локте блестяще-шуршащий пакет, в пакете черные замшевые босоножки. На десятисантмиметровой танкетке. Дышится.

- Встань, пожалуйста, встань! На секунду, только на секунду. Вот. Стой ровно. Так. Ровно стоишь? Точно ровно? Теперь жди. Стой ровно. И... Черт! Будь прокляты твои 186 сантиметров, ты выше, ты все равно выше! Черт! Ненавижу! Что ты смеешься? Нашел, чему радоваться! Подумаешь, выше племянницы на два сантиметра! И смеется еще! Да, нет в жизни счастья, дядя.

Ноябрь,

23:23 

Дымная сказка.

heavy mental
Они ему спать мешали. И жить - мешали. И ночью смотрели укоризненно, посмеивались над его беспомощной бессонницей. Иногда пропадали на миг, в насмешку, стоило только отвернуться. Через вздох были снова там, а он - здесь, подглядывали через тюль и улыбались, улыбались, улыбались, до дрожи стекол. Помнят все! Помнят! Знают, о чем я думаю, все ведь знают, а изображают, будто впервые видят, будто я такой белый!.. Будто я могу что-то изменить. Будто я могу что-то вернуть. Будто я могу управлять ими, будто я могу забыть о них, будто я... В такие ночи он ложился на пол у окна, чтобы они не могли его достать, не могли увидеть, обнимал колени и засыпал беспокойно, плача, умоляя сквозь сон: "Выключите звезды! Выключите!"

По крайней мере, я вымучала начало. Оставлю, чтобы завтра вспомнить, что дальше.

02:06 

37.9

heavy mental
Продолжаю по частям удалять все из жизни. Началось со старых плюшевых игрушек, которые раньше ласково таращились на меня со стеллажей по ночам, а заканчивается шторами, телевизором, часами и одеждой. Вынесла из комнаты магнитофон, сорвала со стен плакаты, снимаю по одной картины, осталось только выкинуть диван с балкона и спать на полу. Нет, не ремонт. Нет, просто мешают обои. Часы тоже мешали. Не решусь тронуть книги и стол с компьютером. Компьютер скоро умрет сам. Чищу телефонную книгу, пять кругов, на последнем остается только мама. Несколько номеров в голове. Удаляю календарь, рву все письма и отпускаю страницы из дикобразодневников. Все ярлыки с рабочего стола - прочь. Нет, не жалею. "А потом и ты исчезнешь, удалишь себя из своей же жизни," - говорит дядя, смотря на пустые полки. Разбить ламинатные доски. "Она съезжает с катушек". Разбить ламинатные доски, кинуть на пол газету и заменить все струны на гитаре. Да, я уронила флейту, и она самоудалилась. На столе только улитка Осы. Вырвать из горла инородное тело и выбросить. Пафос неистребим, к книгам боюсь подходить. Никому не говорите, но одежды теперь тоже нет.

21:47 

Слишком длинные предложения.

heavy mental
Теперь сплю по выходным одиннадцать часов, иногда просыпаюсь, сижу на краю кровати, заворачиваю одеяло длинной спиралью, вожу пяткой по холодному полу и думаю, проснулась ли по-настоящему или это просто следующий час сна. Просыпаюсь в семь, в восемь, в пять часов тридцать минут, в шесть сорок пять, в неизвестно-сколько-часов-неизвестно-сколько-минут, одеяло свернуто в десятки лент Мёбиуса ("Бесчувственно, слепо, бесконечно") и цепей ДНК, но завтрак только в час, и джинсы все равно приходится досушивать феном, а футболку оставлять мокрой и, расстегнув пальто, размахивая руками и рукавами, подпрыгивая и кружась, вновь размахивая руками, пытаться привести ее в норму по дороге к метро.
Снимаю наушники и просыпаюсь. Сижу на краю стула, вожу кроссовком по доскам, отмечаю, что Тай села спиной к людям, а я села спиной к книгам. Сегодня слишком много людей, празднуют, каждые две минуты - новый тост, шумят, я поворачиваюсь к книгам лицом, спросив перед этим ее, бесконечен ли стол, за которым празднуют. Да, бесконечен, уходит за границы освещения, а люди не замечают и продолжают праздновать, шуметь; новые тосты, новые люди, отгоняю их взглядом от нашего столика, они уходят за границу освещения и для нас теряются. Приходит одинокий, с собой только библиотечная книга, в библиотечной книге бирюзовая закладка, несет ее без пакета, волосы растрепались, старый пиджак вместо куртки и идеально выглаженные брюки. Через столик от нас, заказывает суп и кофе, не может выбрать, что выпить-съесть в первую очередь. Пока пьет кофе (один кусок сахара), суп остывает. "Он неудачник. Очень хороший, правда?" - резюмируем. Суп остывает, кофе, наоборот, слишком горячий. Когда открывает книгу, рвет страницу закладкой. Почти смех сквозь слезы, я протягиваю руки к книгам, не оборачиваясь, достаю, как мне кажется, очередной решебник по алгебре или трудовой кодекс; еще нет, тонкая синяя книжка, бережно, двумя руками. Наугад: "Куда проснуться - не выбирала. Упала с кровати. Опять упала". И еще наугад: "Раньше старалась помнить, боялась забыть, а теперь не может уснуть, на лестнице хриплой не может схватиться, по лестнице гиблой не может спуститься в подвал". И больше не отпускаю.
Когда уходим, я говорю, что его звали Олаф. Она отвечает, что так и подумала и как раз хотела сказать. Выдыхаю, просыпаюсь. 17.45, "Невыносимая легкость бытия", переводчик гнусавит и пытается изобразить много разных чувств, но в результате получается только одно - усталость.

21:03 

Не сыпь мне соль на сахар.

heavy mental
Я ухожу первой и теперь не жду ее. Все такая же послушная, исполнительная, любимая мамина дочка, пресная. Обгоняет на лестнице, задевает плечо, не замечает, кричит вдогонку другой девочке что-то смешное, проносится белой кометой; меня здесь нет. Все так же старательно делает уроки, готовится к поступлению, не гуляет по вечерам и не ездит в метро одна. Я ухожу первой и не жду. Все так же рассказывает, улыбаясь, что я умру на помойке, ничего не добившись и разбив локти, - шутит. Я ухожу. Нет, она даже не прощается.
До дома пять минут, как же долго. Такая длинная тяжелая дорога, сложно дышать и бежать, все окрашено, грязь, жалею черные джинсы и не сажусь на асфальт. Она ловит меня за плечи, дует в ухо, зовет гулять. Мне все равно идти за мукой. За молоком. За ледяной вишней на последний тридцатник. Зачем-то соглашаюсь, позволяю себя обнять, позволяю ей проводить до ступеней и равнодушно считаю трещины, пока она целует меня. Шутя. То рассказывает о новом в жизни - как они лежали в траве на берегу, как ели лимоны, вода с пузырьками, такая нега, какие у новой рыжие волосы и какая она тихая, стеснительная, робкая, заикается, давится от смущения дольками, смотрит с обожанием. И вдруг о старом - тянет на качели, предлагает искать перья мертвых птиц, купить много мороженого, рыться в помойках, меняться обувью, а потом упасть в траву и все забыть. Все пройдено, ничего не вернуть, да никто и не возвращается, повторяю много-много раз, чтобы поверить самой. Я жесткая и неласковая, ску-учная такая. И не люблю, совсем не умею любить! Толкает, сплевывает и убегает. К новому - долькам лимона, вновь выросшей траве и восхищенному взгляду серых глупеньких глаз.

00:24 

Партитура.

heavy mental
Вернуть всех потерянных людей, все старые знакомства, нити разорванные связать тугим узлом, вернуть, всё вернуть, всех вернуть. Дождаться дня, когда сойдет снег, дождаться четверга, чтобы убежать на шабаш, чтобы опять говорить невпопад, чтобы изображать, будто рукава - это крылья, в карман кактус и свечу, на запястье - оторванный наушник, на язык - черничный шоколад. Сбросить старую шкуру, состричь ногти, отрастить волосы, выкинуть старые воспоминания из второго ящика, сжечь все кукольные письма, пепел смешать с цветочной водой и выпить, написать про джаз и голод, выбежать из подъезда, вновь танцевать с бубном в красном килте, начать копить на настоящую флейту, а можно даже на электро-скрипку. Вернуться самой, попросить прощения, позвонить, послушать тишину и спросить, что делать дальше, в ответ еще три минуты слушать тишину, а потом аккуратно положить трубку на пол. Уйти. Купить красный плащ в секонд-хэнде, найти в кармане несчастливый трамвайный билет, горстку семечек и два рубля.
Построить все эти замки планов между станциями в метро, дунуть и смотреть, как песчинки ползут цепочками по асфальту. Кричать в лицо: "Ты лжец! Ты пустота! Тебя нет! Я в тебя не верю! Лжец, лжец, лжец!". Кричать у зеркала. Остричь волосы, а ногти отрастить и выровнять каемки грязи. Перестать ходить с металлическим штырем у колена. Сгорбиться сильнее и вытравить хну. Видела девочку-весну - вся в белом и с зелеными волосами. Куда мне, моя потертая джинсовая куртка каждый год становится больше на размер, а рукава только укорачиваются, уже и не крылья, а обрубки.
Просыпаюсь рано утром, одеяла нет, и идти некуда.

00:05 

О маяках.

heavy mental
Караулит меня у ворот, курит много и много молчит, не здоровается, берет за рукав и ведет к дому. Много молчим, мало смотрим друг другу в глаза, я часто запинаюсь, он часто дышит и редко приходит последний месяц. Мне так хочется рассказать о нынешнем, но я рассказываю про ветер и трамваи. Запинаюсь, чуть не падаю, он держит. Запинаюсь, замолкаю и тут же говорю ему, что это глупость. Он спрашивает, как дела. Я отвечаю, что не люблю свою память. Говорю очень тихо, ветер, трамваи. Много молчим. Мало дышим. Редко смотрим друг другу в глаза. Да, ветер, да, трамваи, а ты сама? Нет, я не ветер. Знаешь, люди приходят ко мне, ночуют и уходят. Я потом расскажу. Молчит. Дышит. Ветер. Ты тоже переночуешь и больше не придешь. Отпускает мой рукав, затягивается и уходит.

01:52 

Веснянка.

heavy mental
- Какие же цветы дорогие! Не хотела бы я быть мужчиной. Нет, ты посмотри, роза - 200 рублей. Быть мужчиной ужасно - это же сплошные траты. Настя, а вдруг ты была бы мужчиной? Роза - 200 рублей!
- Я делала бы розы из мешковины. И ирисы из осколков зеркала. Проволочные стебли. Нет, это на самом деле очень красиво, я тебе покажу. Алис, ты мне веришь?
- Фу, мешковина!.. Настя, я бы не стала встречаться с таким мужчиной, как ты.
- Ты вообще не девушка моей мечты.


На последние деньги покупаю маме три красных махровых тюльпана, лишь из-за того, что самой, первый раз в жизни, отчаянно хочется цветов. Мертвых цветов в шуршащей бумаге, банальных мертвых цветов. Жалуюсь крысе на ушко, что взрослею, крыса меня не понимает. Я прячу цветы под столом и залезаю туда сама - под столом стоит ваза с красными тюльпанами, а рядом сижу я и растерянно глажу лепестки. Крыса сидит на столе и презирает меня, цветы, вазы, праздники, грязный снег и свою синюю шкурку. Мама держит в руках три желтых тюльпана в газетной бумаге, я вылезаю с тремя красными в прозрачном целлофане. Душное облако ностальгического запаха, мама плачет украдкой и спрашивает, спрашивает, когда я успела их купить, как я запомнила, что именно L'Air du Temps, откуда они, откуда столько денег, плачет украдкой и думает о чем-то неуловимом. Я потрошу сумку, по ее словам, там спряталась крыса мужского пола. Нахожу плюшевую игрушку, вздыхаю укоризненно: "Мама, это мышка, а не крыса. И она девочка, а не мальчик, разве не видно?" Крыса сидит на столе и ревнует. Я не знаю, что делать с обретенными мною желтыми тюльпанами. Удивленно шепчу новой мышке: "Мне никто не дарил цветов, представляешь?" И тут же - маме: "У нее теплые уши!". Крыса сидит на столе и ревнует. Презирает цветы, праздники, суету и плюшевых мышей с теплыми ушами.

22:36 

Первое марта.

heavy mental
А помнишь, как каждую весну мы искали старые мокрые монетки в бесчисленных карманах зимних курток, чтобы со спокойной душой выкинуть куртки прочь, а на собранные монетки купить пять стаканчиков фруктового мороженого? А помнишь, как каждую весну мы сидели на спинках скамеек и зачем-то ждали, пока мороженое растает? Мерзли в легких новых ветровках. Каждую весну, в первый день, когда растает не только мороженое, но и снег, мы покупали мыльные пузыри и приторную газировку, одну бутылку на двоих. Ты помнишь, как каждую весну я пробиралась через проруби и талую воду на середину двора, чтобы никого не было вокруг? Ты помнишь, как мы часами сидели на скрипучих бирюзовых качелях и молчали? Ты помнишь, как я дышала ртом, а потом довольно сообщала тебе, что уже точно-точно весна? А как мы утонули в той луже, и я отказывалась всплывать на поверхность? Прохожие не хотели нас спасать, бежали мимо. Прохожие не хотели дышать ртом, чтобы почувствовать весну, не хотели слушать наши песни, не хотели видеть нас. Мы пачкали скамейки еще зимними тяжелыми ботинками и вылавливали из-подо льда цветные обертки. Кружились по незнакомым улицам в глупом танце весны. Бегали по проезжей части. Чтобы настоящая весна. "Точно-точно!"
Нет, не помнишь. Всю зиму я ходила в осенней куртке, в моих карманах только мамины перчатки, из-за насморка и так постоянно дышу ртом, а на фруктовое мороженое у меня теперь аллергия. И у тебя нет на меня времени, аллергия. Но ты помнишь, как мы могли часами сидеть на скрипучих бирюзовых качелях, молчать и смотреть друг другу в глаза? Скажи мне, помнишь?

00:38 

На два часа и черный день.

heavy mental
Хожу даже не кругами, а нервными зигзагами, поворачиваюсь и бреду через станцию вновь, а навстречу, опустив голову и спрятав руки, идет Ноябрь. Еще ниже и чернее, чем обычно. Первой же фразой говорит, что я светлая, обнимает - не остается в памяти. Ноги подкашиваются, мягкие ступни, не знаю, что отвечать, спрашиваю ее, обняла ли она меня. Мы обнимаемся второй раз в центре зала, свободной рукой я разматываю нить искусственного жемчуга и хватаюсь за первую жемчужину. Ноябрь начинает счет, от моего безымянного пальца и в бесконечность, между нами болтаются метровые жемчужные качели. Достаю медальон-сердце, обмениваю его на керамическую улитку с зеленым троллем, чужую книгу с порванной обложкой и бархатный цилиндр для Синей Крысы. Мы скоро расстанемся, я иду через метель все медленнее и медленнее, думая не о времени, а о том, как бы не упасть. Показывает мне красный крест и серебряное кольцо, я чудовище, она красавица, метель, июнь. Забирает мою перчатку, пока я разбрасываю свои бумажные платки, оставляя след на память, чтобы найтись, чтобы вспомнить. Рассказываю, как колоть уши, показываю шрамы в ответ на кольца и кресты, она сидит у меня на здоровом колене, но все равно с волнением спрашивает, не больно ли мне. Кто-то смотрит на нас презрительно, кто-то с завистью, кто-то с удивлением. Я смотрю на нее в последний раз, судорожно обнимаю, целую в кончик носа, поворачиваюсь и убегаю нервными зигзагами.

23:31 

Беспутная.

heavy mental
Среди моих знакомых нет Февраля. Есть Январь, есть Декабрь, но Февраля нет и никогда не было. Я не смогла бы его полюбить, каким бы он ни был. За Февралем я семеню крохотными шажками, нелепо разведя руки в стороны и закусив нижнюю губу до крови. Он убегает, я тяжело дышу и впиваюсь в губу, чтобы не сорвались нечаянные слова. Я прыгаю в снег с заледеневшей тропки, падаю в борозду подбородком и понимаю, что не буду подниматься в пятый раз. Он оглядывается, но не возвращается, спокойно уходит. Через двадцать минут стою на пороге, красная, замерзшая; Февраль ушел, а я осталась в борозде на поле. Приходят другие люди, я распахиваю им двери еще до того, как они зайдут в мой подъезд, заплетаю волосы в косы и раскидываю подушки по дивану. Все это почти забыто. Так тепло на кухне около открытого окна, что таю и по старой привычке уже намазываю масло на хлеб всем окружающим. Грызем яблоки и деремся, давимся от смеха, бесконечные телефонные звонки. Все это почти забыто, все это почти сон, почти другой месяц и другие ветви за окном. Среди моих знакомых нет Февраля.

01:22 

"Души листьев над землей"

heavy mental
Среди слабых быть сильной очень просто.
Намазывать хлеб маслом тем, кто не может удержать в больных дрожащих руках ничего тяжелее листа бумаги. Застегивать десятки маленьких пуговиц и укутывать в красные колючие одеяла. Помогать чистить зубы, перелистывать за них страницы книг и гладить перед сном неправильно сросшиеся косточки, чтобы не болели на утро. Выбитые позвонки, вывернутые запястья, выломанные месяцы и годы жизни. Если ножки их не держат, очень аккуратно вести по льду до другого корпуса, а на лестницах приподнимать и смотреть, как смеются маленькие пушинки пяти лет от роду. Можно кружить - только не очень долго, иначе они забудут, что на самом деле прибиты к земле. И улыбаться самой, потому что ты здесь - сильная и смелая. А еще у тебя здоровые ноги. И врач не говорит тебе по утрам очень мрачно: "Ходить будешь, газель моя. Ходить - будешь. Бегать - нет."
Начинаю с чистого листа, только на третий день спускаюсь в столовую, сменив красный халат на черные джинсы и черную футболку. Пишу об этом в тетрадь, еще не проглотив толком приторно-сладкий чай и слипшиеся холодные макароны. Потом перечитываю и вижу: "Спустилась в стаю". Допиваю чай, доедаю макароны и тороплюсь к детям, к волчатам из стаи. Маленькая Саша просит: "Приедешь домой, попроси кого-нибудь обнять тебя, это за меня, будто я тебя обнимаю!". У нее нет правой руки.
К шести вечера все пуговицы застегнуты и расстегнуты сотни раз, книги прочтены, хлеб с маслом и сахаром съеден, я возвращаюсь в свою палату, где на моей кровати уже плачет шестнадцатилетняя Наташа. Плачет долго, старательно и громко, ей хватает сил только поднять голову и уронить ее на мои колени, когда она видит меня. Профессиональные танцы закончились на перекрестке, где ее сбил мотоцикл. Нога не болит, но и не живет. Не двигается. Не гнется. Зато плачется Наташе с тех пор - легко-легко. Ей надо только выплакаться, полежать у меня на коленях, а потом встать, замазать отеки и красноту тональным кремом и уйти строить глазки Андрею из первой палаты. Она считает, что он единственный, кто может ее любить, потому что сам хромой и кривой. Андрей не против.
А я еду домой в метро, мне страшно смотреть на здоровых людей - где моя стая? И остается только надеяться, что провести среди этих людей надо только один день. Уже дядя укутает меня в оранжевое колючее одеяло, накормит рисом и начнет читать вслух. На следующий день я вернусь в стаю и вновь буду сильной среди слабых. И врач не будет говорить мне: "Ходить будешь, газель моя...".

Нетвердый Язык

главная