Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
00:50 

День.

heavy mental
Я вываливаюсь на крыльцо, затягиваю шарф потуже и бреду к калитке, оставляя в лужах длинный след, как улитка. Запахов не существует, зябко в осеннем пальто, вязну в снегу; туфли по очереди вываливаются через дырку в пакете прямо в грязь. Дома меня ждет голодный кот, яблочное пюре и свет в прихожей, включенный еще с утра. Островки черного льда в лужах похожи на клавиши, моя партия повторяется из года в год - я играю быстро и нескладно. У дороги пропускаю все машины и маленький зеленый автобус, снова поднимаю туфлю с земли и смотрю, как луч сползает из окна девятого этажа прямо в арку. Затягиваю шарф потуже. Из окна пятого высовывается мальчик моего возраста, кричит, захлебываясь от смеха: "Поднимайся к нам! Квартира 55! Я с другом, развлечемся!". Правая туфля падает в лужу, левую я надежно сжимаю в ладонях.
Может быть, все дело в том, что я никогда не здороваюсь с людьми - я могу сухо кивнуть или же просто пройти мимо, сделав вид, будто витаю в облаках. Три месяца подряд я приходила в институт, садилась за последнюю парту и начинала раскладывать пасьянс. Я знала имя каждого человека в группе, внимательно слушала их разговоры, но сама ни разу не сказала ни слова. В декабре староста спросила, как меня зовут. Я ответила, завязала шарф, попрощалась с охранником и побежала к метро. Не зря пасьянс в тот день так и не сложился - моя игра в молчанку длилась всего 94 дня и закончилась бесславно.
Может быть, все дело в том, что я не улыбаюсь, не делаю малознакомым людям комплименты и люблю рассказывать о том, как я украла в кафе ложку, потому что на ней было написано "fortuna", а теперь ношу ее в кармане. Может быть, все дело в том, что я не смотрю никому в глаза во время разговора.
В осеннем пальто зябко, поддеваю ложкой ключ в кармане, сбрасываю с себя всю одежду, залезаю под одеяло с головой - обняв флейту, очень легко представить, как выглядел бы друг того самого мальчика и как бы я сказала им: "Привет", входя в их прихожую, где не горит свет.

01:31 

ругаться в комментариях, обязательно

heavy mental
00:40 

эйфория

heavy mental
Мне пять лет, и у меня трясутся коленки. Дядя подарил мне флейту. Настоящую флейту. Еще длиннее и тоньше, чем старая.
Боженька прав, Зло.

23:20 

"Напиши мне такое, чтобы жить хотелось"

heavy mental
00:14 

heavy mental
Какая-то ужасная несправедливость - год моей жизни умещается на двух страницах дневника.
Хотя, в общем-то, просто ужасная лень.

12:11 

До свидания, грусть.

heavy mental
Привет, сотрясение мозга!
Второе уже, между прочим.
Отказавшись от госпитализации, читаю всю ночь, прячась от мамы под одеялом.

21:08 

еще немного мягких французских булок

heavy mental
20:28 

Молока и мяты

heavy mental
Мама, если ты купишь арбуз, я умру! Мама, арбуз в октябре - как можно? Сейчас ведь октябрь, правда? Да, это типичный октябрь - я не чувствую лица.
Пожилая женщина доводит, кажется, внука до школьного крыльца, ливень - торжественно несет над ним белый зонт, пытается поцеловать его, он вырывается, кричит: "Засмеют же, что ты делаешь!". Она торопливо отдает рюкзак, мешок со сменкой, на прощание успевает взмахнуть над ним рукой, а мальчик убегает, не оборачиваясь. Я роюсь в карманах и наконец нахожу листочек бумаги, на котором написано: "Люди, уверенные в себе, никогда не оборачиваются назад", рядом неровный восклицательный знак. Ливень - женщина долго смотрит на школу, закрывает зонт и очень медленно идет обратно. Зонт ей больше не нужен. Я поднимаюсь по ступенькам, шепотом повторяя: "Пожалуйста, пусть сапоги не развалятся, пожалуйста, пусть сапоги не развалятся!" Им больше тридцати лет, один каблук шатается, и мне все время кажется, что под дождем они обязательно растают. Мне меньше тридцати лет, я иду к мосту, повторяя привычную молитву, ливень, закрываю Аню зонтом, она отмахивается и убегает вперед. Оборачивается, говорит сквозь дождь: "Ты все пропустишь!" Около дерева с замочками рыдает девушка в мятой фате и грязном свадебном платье, тушь течет, глаза кажутся фиолетовыми, ее утешают подруги. Аня переводит мне, когда я с трудом догоняю: "Да зачем я! За тебя! Такой паршивый день! Дождь, слякоть, ветер, все испорчено, зачем я?", затем шепчет на ухо: "Спорим, она скажет, что он последний козел и его друг в постели гораздо лучше?". Старательно фотографирует девушку со всех сторон, родственники смотрят неодобрительно, девушка не замечает, я изображаю, что вообще здесь случайно. Хлопает меня по плечу, укоряет: "Не стесняйся, это жизнь". Невеста бежит к машине, не глядя назад, жених следом: пытается укрыть большим черным зонтом.

20:16 

говнофото

heavy mental
Невменяемо ловили свет пятнадцать минут, падали в пыль, пугали голубей - все для того, чтобы казалось, что божественное благословение, получилось плохо, никак и глупо.
more (Кецаль, пленка)

17:25 

Только воли не проси.

heavy mental

Флейту похоронила еще в июле, а все еще просыпаюсь, ищу ее рядом с собой и не нахожу, и заснуть не могу, и пальцами в воздухе перебираю, и мелодию услышать не могу, и смириться не могу, и новую купить - тоже. Я же говорила тебе, говорила, что не флейта тогда разбилась, а что-то другое.
Принесли мне черную лыжную шапочку, сказали закрывать глаза и не подглядывать, вывалили на колени ворох бумажек - пять тысяч рублей, и все десятками, десятками, мятыми, рваными, грязными, мечеными, подписанными. Скрипач добавил еще две, посмеялся: "Теплые еще". Стояли кругом, переглядывались, Саша долго ковырял в углу обои, оторвал золотисто-белый кусочек, скомкал и спросил наконец: "Чего ты плачешь, дурочка? Вылечишься, новую купишь, не плачь, Юша, не плачь"
Зимой 2005 зарос прокол в носу, сделанный маминой длинной спицей каким-то сонным летним днем, вместе с ним пропал нюх, запах Москвы, мой собственный запах и тот неуловимый, который был рядом всегда, и вдруг разбился. С зимы 2005 я перестала узнавать людей, перестала вдыхать свой город через оранжевый тюль, оконные щели и поролон, перестала утыкаться носом в плечи и начала совсем не трогательно сморкаться в рукав.
У метро лежит, раскинув лапы, большая черная собака. Мертвая. "Юстас! - зову я, - Юстас!", прохожу мимо, спотыкаюсь и падаю. Около перехода на другую станцию лежит, скорчившись и поджав ноги, мужчина в спортивном костюме, рядом брусничный сок, милиционеры, толпа народу. Девушка достает фотоаппарат, кто-то снимает на мобильный телефон, девочка в зеленой куртке спрашивает маму, можно ли подойти поближе. Я прохожу мимо, даже не остановившись.
Первого сентября читаю Блока перед всей школой с вывороченной челюстью и оголенным нервом в разорванной десне, затем подбираю листья, держу за руки пятиклассниц с огромными букетами и зачем-то восстанавливаю в памяти, как мои пушинки поют зимой хором - кто-то в инвалидном кресле, кто-то на костылях, кто-то даже сам стоит, все в бинтах, вате, перепачканы вареньем. Я наклоняюсь к Сашеньке, девочке без руки - она старательно выводит дрожащим голосом: "Есть только жук в этом сыре бушующем, есть только жук, за него и держись"
Юша, Юша, вылечишься, вылечишься, научишься говорить связно и не искать флейту.


10:20 

Canta adagio.

heavy mental

Говорят: "Не прощай, не давай вернуться, прогоняй, не думай об этом, успокойся, встань, иди". Повторяют: "Не прощай!" Добавляют: "Такое не прощают". Март не говорит ничего, молча закуривает, молча кладет руку рядом, цедит сквозь зубы: "Мудак", а потом неторопливо начинает рассказывать сказку. Я не смотрю ему в глаза, но представляю их и знаю, что там сейчас. Мы слушаем вместе Canta Per Me, мне страшно, что я надрезаю ему старые ранки по краю, тревожу, но через десять минут мы смеемся и синхронно курим на кухне, ищем еду, чистые чашки и ругательства пострашнее. Материмся друг на друга, я кричу ему: "Не смей переворачивать яичницу!", Март кричит в ответ: "Да как можно - не переворачивать яичницу?" Очередная порция ругани, я тяну по слогам: "Ну ты и мудозвон, яичницу переворачиваешь!" и ухожу в комнату, он отвечает с кухни: "Кецаль - членорез! А я еще и складочки на ней делаю". Молчим, опять синхронно курим за стеной, опять кричит: "Кец, ты обиделся?" Я скалюсь и тушу сигарету о подоконник. Прошу его остаться на ночь, с легкостью соглашается, смотрим вместе фильм, я почти плачу, он заливает яичницу майонезом, рисуя улыбающееся лицо. Раскладываем диван, роюсь в куче грязной одежды в поисках постельного белья, слушаем Canta Per Me, меняем пепельницы, меняемся жалобами, музыкой, тактильность, крыши, красный окровавленный чай, чай, пить чай и небо - тоже пить.
В шесть утра желаем друг другу спокойной ночи, я засыпаю под простыней, он под тяжелым шерстяным одеялом, прижимая ноги к груди и плотно сжав ладони. Убедившись, что спит, ловлю его мизинец и кладу подбородок на подушку, чтобы было удобнее смотреть на обрывки облаков, проплывающие мимо нас. Вздрагиваю, когда Март порывисто шепчет сквозь сон: "Ты меня, и я тебя - очень!", хотя и знаю, что это не мне. Синхронно храпим.



ps: Canta Per Me.mp3

20:36 

забежала в сеть

heavy mental

Провожаю Скунса, раздариваю бутылки чилийского вина, пленки, снова и снова знакомлюсь на улицах, живу на 30 рублей в сутки, робко обнимаю всех, пытаюсь сдать билет и уехать раньше, в три часа ночи иду по трассе и трясусь от холода, злости, отчаяния. Повредила ногу, сорвала голос, на Paint It Black разрыдалась, вскрыла все старые раны, побоялась выйти на крышу, разбросала свои вещи по квартире, проткнула шарик сигаретой, опоздала на последний автобус на 2 часа.
Я держу выстиранную Крысу за лапку, скучаю по флейте, до слез скучаю, и постоянно шепчу самой себе на остановке: "Как хорошо, что вы у меня есть!"


11:27 

Старость - не радость.

heavy mental
Я пытаюсь удержать в руках зонтик, Зенит, зажигалку, мороженое, ложку, дядин рукав, крысу, сумку; настроить резкость, ответить на звонок, не упасть в лужу и наконец выговорить четко: "Почти шовершеннолетие" с орешками и шоколадом во рту. Заканчиваю говорить с мамой, смотрю на часы, восторгаюсь ночью и фонарями, нажимаю на кнопку, восклицаю на всю улицу: "Мне через четыре минуты шестнадцать, все!" Звонит Алиса, поздравляет, спрашивает, успела ли первой. Я роняю зонтик на мокрые камни, чуть не падаю сама, хватаюсь за дядю снова, сую Крысу в сумку, кричу: "Хватит меня хоронить, еще три минуты! Я еще молодая!" Смеемся, дядя кричит в трубку, что мы ее целуем, она неожиданно отвечает, что тоже нас любит и целует, еще раз поздравляет, я ем мороженое и раскрываю зонтик, нажимаю на кнопку, заканчиваю разговор. И вспоминаю, что мои часы отстают на пять минут.
Поздравляет меня в метро, дарит Крысе пачку шоколадных вафель, подарок мне еще где-то там, обнимаемся весь путь вниз, я растроганно благодарю и засыпаю.

12:36 

Петербург.

heavy mental
А, кстати. Приезжаю 28. Остаюсь до ночи 31. Кто желает видеть-утешить-напоить-накормить потрепанного и бледного меня со свежими боевыми царапинами на руках и горящими глазами и, возможно, совсем грустную Крысу - милости прошу. Нет, я вполне нормальная, ни разу не депрессивная малолетка (28 мне уже будет 16, ага), говорю даже чуть больше, чем обычно, посматриваю в глаза. Вообще вру - утешать не нужно, потому что я большое зеленое яблоко, да. После ночи дня рождения в поезде на сидячих местах вообще буду прекрасна и обаятельна. Так что пишите.
запись создана: 23.07.2007 в 12:28

10:56 

Ликвидация! Ликвидация.

heavy mental
Я выкинула своего ангела-хранителя в окно, а теперь еще и удивляюсь, почему так плохо.

11:02 

-

heavy mental
Флейта с утра звучала так грустно, что я швырнула ее об пол, и она разбилась.

19:02 

Ограниченность.

heavy mental
Если к 18 я смогу купить себе арфу, и у меня будет место, где на ней можно будет играть, и будет слушатель, хотя бы один - о, я буду знать, что чего-то добилась в жизни.

23:36 

Долгий путь к инфаркту.

heavy mental
Я ищу нужную скамейку вдумчиво и долго, чтобы не было так больно ждать. Я все время переживаю - переживаю, что она слишком изменилась, переживаю, что просто не узнаю ее, переживаю, что она совсем другая, что не смогу ничего сказать, что буду чувствовать себя глупой, неживой, деревянной. Я раскладываю вокруг себя два бутерброда с маслом, два абрикоса, бутылку чая, сумку, десятки салфеток и бумажных платков - это успокаивает. Меняю их местами, составляю смешные рожицы, пока не замечаю, что женщина на скамейке напротив смотрит на меня в упор и хмурится. Путаю ее с другими, порываюсь броситься на любую рыжую незнакомку, некоторые из них совсем чужие, я так боюсь, что это будешь именно ты, что же я буду делать, если ты окажешься такой неродной?
У меня аллергия на абрикосы, и мне нельзя читать письмо, пока она не уедет. Я не знаю, что мы ищем и куда идем. Не знаю, о чем говорить. Не уверена до конца, она ли это или кто-то другой. Я смутно помню голос, интонации, смотрю в пол, считаю, сколько лет мы не виделись и виделись ли вообще. Говорю о ерунде, быстро-быстро шагаю, не оборачиваюсь и пытаюсь понять, сколько апреля осталось внутри. Вместо того, чтобы обнять, безвольно машу рукой, улыбаюсь глупо и открыто, комкаю апрель, подбираю с земли пустой тюбик с клеем, рассказываю про Петербург, трачу носовые платки, трачу носовые платки, рассказываю, говорю о ерунде, безвольно машу рукой, трачу носовые платки и улыбаюсь открыто. Спокойная, совсем не чужая, слушает, обращается почти по имени, пока я щупаю сверток и гадаю, что внутри. Я опаздываю уже на час, но не ухожу, не могу уйти. Комкаю апрель, чтобы он стал еще больше - как лист бумаги. Мне так не хочется уходить! Мне так не хочется вновь понимать, что возвращаться столько раз нельзя.
В вагоне, не успев ухватиться за поручень, рву желтую бумагу с клоунами, конверт, снова бумагу с клоунами, конверт и скотч. Через стекла и спины пассажиров ты похожа на сестру, машешь, и я уезжаю. Судорожно выхватываю письмо, не понимаю всех слов, но понимаю, что надо плакать. И не плачу. Я поднимаю левую руку, поднимаю правую руку - убедиться, что еще живу. Я поднимаю уголки губ. Я разворачиваю воздушного змея и спрашиваю себя: смогу ли научиться бегать ради него? Когда поезд въезжает в тоннель, змей вырывается из рук, немножко взлетает, и можно не отвечать - он будет летать сам, без меня.

00:15 

Манифест максимализма.

heavy mental
И никакая я не сказочница, никакая не волшебница, не воздушная девочка с большими глазами и крыльями из тюля за спиной, у меня не тонкие запястья, не добрый взгляд, я не верю в ангелов, я покупаю в супермаркете у метро замороженные овощи. На моем красном пакете кривят лица уродливые японочки, потому что я мну его в своих неуклюжих руках, в пакете мои неудачные рентгеновские снимки. Становится плохо на кольце, сползаю вниз, трогаю чьи-то лаковые туфельки очень осторожно, глажу толстый чемодан, провожу рукой над фантиками на полу, меня никто не замечает. Закрываю глаза и начинаю тихо выть детскую песенку, пол трясется, фантики пляшут, люди где-то вверху толкаются, говорят, потеют, рвутся наружу, внутрь, разрывают руки, ждут, выходят, а я в восемь утра сижу на полу в метро и пою. Когда поезд останавливается и пассажиры меняются местами, я остаюсь, но меня так никто и не замечает. На втором куплете выхожу, рассовав фантики по карманам.
Я говорю с плюшевой крысой не из-за того, что я верю в чудеса, не из-за того, что хочу казаться безумнее, интереснее, чем я есть - мне просто не с кем говорить. Вся такая притягательная, такая необычная, играет на флейте-сопелке, роется в мусорных баках в поисках чужого прошлого, врет, что ее зовут Бейгад, разрывает перед всеми свои секретики, собирает монетки с земли, разрезает струны на гитаре, а потом все равно возвращается к долгим разговорам с ватой, синим мехом и двумя стежками черных ниток. Все встречают, встречаются, провожают и начинают сначала, у меня же ничего не происходит. Утешаю себя, что в сентябре лягу в больницу, может быть, после этого мне станет легче. И никакая я не сказочница.

19:18 

Еще будет.

heavy mental
Сажаю крысу на зеленую скамейку, сама сажусь рядом, беру ее за толстую мягкую лапку и говорю: "Нет, я совсем не люблю этот город, честное слово".
Сажаю крысу на край фонтана - безумно боюсь, что подует ветер, и она утонет, быстро фотографирую и так же быстро спрашиваю: "Нет, все города одинаковые, понимаешь?"
Сажаю крысу на середину площади, люди ее обходят, показывают пальцами, улыбаются ей, я кричу, заглушая ветер: "Не такой уж и красивый он! Зачем мне его любить, этот город?"
Сажаю крысу рядом с подушкой, укрываю краем одеяла - спи, дорогой друг, а я достану книжку, возьму тебя за толстую мягкую лапку и скажу: "Нет, я совсем не люблю этот город. И его белые ночи".
Я постоянно повторяю себе, быстро и бездумно фотографируя, что этот город - не мой, не для меня. Мой - ожог в виде вытянутой дождевой капли на запястье, мой - шрам на губе. Моя клетчатая рубашка, которую носил отец, когда ему было семнадцать, моя сумка с оторванным ремнем, криво обрезанные джинсы, хлам и мусор на память, большая мятая карта того самого города, который я не люблю. Петербург - не мой. Повторяю все быстрее, пока не сливается в одно слово, становится ложью, нема я, а не Петербург. Я брожу целыми днями по городу, никуда не захожу, не спрашиваю дороги у прохожих, карта лежит все это время в сумке - не хочу, чтобы видели, что я турист, что я тоже чужой для города. А вот крыса и Финский залив - родные, только у крысы сильнее оттенок, и грусть у крысы тоже сильнее. За пять дней я разучилась писать, но научилась ходить, медленно, с чувством. С чувством, что скоро уеду, буду сидеть дома в одиночестве, размораживать фарш и захлебываться водой из-под крана. А здесь пью кофе и покупаю ночью ватрушки, чтобы веселее ехать в автобусе в неизвестную сторону. Мне так нравятся люди, мне так нравятся дожди, мне так свободно, у меня почти нет денег, только жетоны на метро и рублевые монеты, я все это так давно не видела, я привыкла к обоям и хриплому чайнику, и к однообразному серому потолку, и к одиночеству, но города все равно все одинаковые, понимаешь, крыса? Мне пятнадцать лет, и это так ненадолго.
Я возвращаюсь, вытаскиваю свой пакет на платформу, дядя корчит мне рожи, здравствуй. Отворачиваюсь от него на мгновение, показав язык, смотрю на Москву и чувствую вдруг, что рядом с ожогом привязана тугая леска. Знаешь, тянет обратно. А карту я выбросила в Неву.

Нетвердый Язык

главная