Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
01:40 

heavy mental
И все-таки это город святых - проклятый город святых, где просыпаешься в два часа дня, проговорив всю ночь про серийных убийц и психиатрию, обязательно в одежде, поперек дивана, с больным телом, головой, мокрыми ногами, красными глазами, вся комната в дыму, воняет луком, за стеной обсуждают чье-то полотенце, повешенное не на тот крючок, и, кажется, пепел полотенца скоро покроет коридоры коммуналки. Конечно, это твое полотенце. И все улицы знакомы, каждый кирпич и камень лежит на том же месте, где он был полтора года назад, и никакая слякоть, никакой снег и дождь не могут это скрыть. Я просто поехала на вокзал и зачем-то купила билет. Только в поезде я поняла, что еду на пять дней.
Только увидев ее еще свежие порезы, покрывавшие запястья и пальцы, уходящие под рукава куда-то далеко, я поняла, что ей, наверное, все-таки четырнадцать. Несерьезные совсем порезы, будто вилкой процарапанные. Странная девочка - может быть, двадцать, может быть, тринадцать. Детские совсем глаза, рюкзак в виде плюшевого тигра; когда билет показывает, волнуется, шепчет мне: "Вдруг студенческий спросят, что я буду делать?". Но нас пропускают так, она вприпрыжку летит по лестнице, кусает губы, перед дверью останавливается, заправляет выбившиеся пряди, одергивает рукава. Шестнадцать, наверняка шестнадцать. Я теряю ее через несколько песен, в этом море нам никогда не найтись, "Как тебя зовут?" - кричит юноша с бутылкой виски. Меня зовут Джим, я хохочу до слез, я любила Земфиру, когда мне было тринадцать, может быть, четырнадцать, я попала сюда случайно, да и в Петербург я попала случайно, я живу в шикарнейшей коммуналке с самыми сумасшедшими людьми, постоянно течет тушь, стоит выйти на улицу, и я превращаюсь в гота, здесь слишком много людей, я слишком не люблю ваш город, другу сегодня снилось, что я умерла, и у него восемь трупов меня, а в комнате воняет луком, в комнате правда воняло луком, меня зовут Джим, а тебя? Конечно, он ничего не слышит - сжимает болезненно и утягивает к сцене. Черт с тобой, с твоей бутылкой виски, проклятый город, сегодня я подросток, кричим громче всех, а я громче него, угадывая текст: "Я! Потрачу все деньги на! Поездку в Питер!" и хохочу до слез.
Мы шлепаем через парк, вечно мокрые ноги, никак не могу умолкнуть, рассказываю, как Настя Ландсберг вдруг спросила, слушаю ли я Земфиру, отдала мне билет - да просто так, как шатались по городу три часа, давили ягоды в чае, она смеялась над моими шутками про цианид, как легко с ней общаться и как легко упасть, пробегая рядом с водостоками. Та самая девочка непонятного возраста вынырнула из толпы на последней песне, не знаю, как она поняла, что это именно последняя песня, что все точно закончилось, потому что музыкантам нужно не опоздать на поезд, вся в слезах, будто действительно тонула - кажется, ей все-таки четырнадцать. Тоненький совсем голосок, тоненькие совсем шрамы, которые так отчетливо чувствуются под пуховиком, и кивает она так, будто всю жизнь знает Настю и знает, какая она прекрасная. Усмехается, когда говорю, что в ее возрасте причинять себе физическую боль - это нормально, пройдет, останутся только белые полосы, видные особенно хорошо в темноте под пламенем зажигалки. Обнимает меня на прощание, говорит на ухо почти радостно: "Милая моя, мне двадцать четыре!". Ни номера, ни имени. Двадцать четыре.
Питер - единственный на Площади Восстания с зонтом и единственный, кто настолько спокойно воспринимает все то, что я творю. Ходить молча целый час, высыпать всю мелочь парням, фальшиво поющим в метро "Бутылка кефира, полбатона", сидеть у старого пруда три часа и ждать, когда дети провалятся под лед. И ему я признаюсь: "Если я начну считать, что я Джим Морриссон, это полный конец!". Вернувшись, разваливаюсь устало на весь диван, чуть не прожигаю простыню и на одном дыхании выпаливаю, машинально размазывая тушь по щекам: "Питер знает Куросаву! Алькадеса! Mogwai! Сайлент Хилл!". И Питер согласился потерпеть меня еще и во вторник.
Во вторник, в последний день, я раздаю остатки денег всем музыкантам города, совсем не удивляюсь, когда в переулке встречаю скрипачку, выводящую с мечтательной улыбкой надоевшую до зубовного скрежета "В этом городе живет небо...", когда меня кружит в танце через весь мост мальчик с гобоем, когда мужчина лет сорока поет мне вслед: "Ты будешь вечно со мной!". Будет, куда же он денется, проклятый этот город. Вывожу на граните где-то рядом с мостом Белинского: "Привет, Норвежка!" и теряю мелок, когда бегу на поезд. Мы прощались час и не могли попрощаться, метро закрывалось, волосы лезли в лицо, забирались в рот, коробка с пирожными для мамы безнадежно измялась, у пакета оторвалась ручка, прохожие аплодировали и вздыхали от зависти, и я никак не могла попрощаться - все равно ведь буду возвращаться и возвращаться, спонтанно покупая билеты на пять дней, чертыхаясь и просыпаясь в два часа дня. Почти опоздала на поезд, ввалилась в последнюю секунду, с распухшими губами, больными глазами, пропахшая дымом, со свистом в голове, проводница посмотрела очень укоризненно, попутчица, классическая учительница математики, с седым пучком, с ровными безжизненными губами, еле-еле выдавила из себя: "Меня зовут Эмилия Валерьевна. А Вас?". Я выдохнула. Кинула фотоаппарат на стол перед собой так, что все стекла разом зазвенели. Вдохнула. Затолкала коробку под полку. Посчитала до десяти. Эмилия Валерьевна! И прошептала застенчиво: "Меня зовут Джим".

23:00 

lock Доступ к записи ограничен

heavy mental
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
02:52 

с легким паром!

heavy mental
Вот так сидишь ты, бедная и несчастная девочка, в три часа ночи, с больной рукой, с невыученным предметом, по которому завтра экзамен, и вырезаешь пятьдесят сердечек, и раскрашиваешь их, и наклеиваешь, и пишешь на них старательно что-то осмысленное. А мужчина, которому ты это делаешь - гей.

18:03 

heavy mental
Меня бесполезно звать куда-либо праздновать Новый год. Я уже договорилась встречать его вместе с литром Мартини и книгой "4000 латинских изречений".

22:11 

heavy mental
Я не верю в людей, у которых нет синяков под глазами. И им самим тоже как-то не верю.

22:38 

флейта поперечная порно поиск регистрация

heavy mental
Зато в первый же день учебы понимаю, что друзья нужны только для того, чтобы занимать очередь в раздевалку или столовую; что скошенной травой здесь не будет пахнуть никогда; что синяки под глазами нельзя оттереть даже спиртом, да и нужно ли?
И через месяц нахожу кофе за 20 рублей в буфете в тупике третьего этажа; окно, из которого видно клетку с пони; ларек у института, где есть длинный зеленый Мор - хобби последних трех месяцев; мешочек с серебряными бусинами в форме ключей. В найденной на исходе пятой недели курилке нет свободных мест и пахнет-таки скошенной травой - рабочие под проливным дождем стригут ее, чтобы заасфальтировать газон. Старательно записываю все это в тетрадь и забываю переносить в дневник.
Понимаю каждое утро и каждый вечер, что есть кадры, которые не должны быть сняты никогда - это и рыжий кот в куче листьев, зализывающий рваный красный бок, и женщина с младенцем у надписи "Не прислоняться", на которую наслаивается отражение букета лилий девушки напротив, и Норвежка в образе Маяковского. Когда Саша признается какой-то коньячной ночью, что умрет старым, признаюсь в ответ, что хочу снимать только те места, где порывалась заплакать последние два месяца. Признавшись, падаю в ванную, на краю которой сижу, набиваю шишку и смеюсь. Утром список этих мест вырезан из тетради по кривой. И помню ведь только первый пункт - магазин на Аэропорту. Когда искала десять рублей в сумке, продавец поймал за руку и сказал: "Да не надо, моя хорошая, купи себе булочку". Вырезаю по кривой только одну фразу из встречи с Таней: "безадресная нежность", без правильного контекста это даже смешнее, чем последняя строка в тетради. "На этой фотографии мы метафизически блюем. Отлично, у нас есть доказательство того, что мы были на лекции по Теории Государства и Права".
Нет, все это совсем не так трогательно, как кажется.

00:38 

еще немного жалоб, а потом уж будут трамвайчики

heavy mental
Дорогой дневничок! Только второй день учебы, а я уже поняла, что ненавижу юриспруденцию. По-моему, у меня великое будущее.

00:47 

во всем виноват сидр

heavy mental
пока там нос забанил падрэ, мне уже исполнилось 17, и можно начинать бегать по квартире с воплями: "Я старая! Я старая!", как я это делала последние пять лет.
да, именно в этой записи меня можно поздравлять и носить на руках!

23:54 

heavy mental
К черту юриспруденцию, хочу быть олигофренопедагогом!

14:16 

heavy mental
"Смотри, ты варишь кофе. Черный, очень крепкий. Пять столовых ложек воды. Щепотка черного перца. Заливаешь Ред Буллом. Да, Ред Буллом. Да, кофе. Заливаешь. Пьешь залпом, зажав нос и закрыв глаза. Только после этого ты можешь читать Конституцию РФ."

Дорогой дневничок, почему именно тогда, когда я послала к чертям юриспруденцию и решила, что стану технологом полиграфического производства, почему именно тогда я получила каким-то чудом на экзамене в Юридической Академии 85 баллов, и что же делать теперь? Посылать ее к чертям снова и мечтать об олигофренопедагогике? Есть ли у меня в таком случае шанс сдать право, так и не прочитав Конституцию РФ?

23:20 

Что за свинство!

heavy mental


02:22 

heavy mental
дорогой дневничок, кушать кофейные зерна столовой ложкой очень и очень вкусно. и очень полезно, я думаю. выучить историю россии за 1 день, сдать экзамен на пять и смеяться в лица тем, кто учил ее все предыдущие годы - очень и очень соблазнительно. но, к сожалению, невозможно.
маленькие буковки - это так готично.

21:14 

дорогой дневничок

heavy mental
да, вот так я готовлюсь к истории:

nc-17

01:09 

heavy mental
Что уж говорить о том, что мой дневник находят по поисковым запросам: "куркульки", "гипс на плечо", "некрофилы", "порванная девочка" и, барабанная дробь, "поговори со мной поговори плевать на эрекцию".

21:20 

Привет, я Эдриан Моул.

heavy mental
Дорогой дневничок, наконец-то я могу без зубовного скрежета отвечать на вопрос: "Как дела?". Вчера с мамой разбили хрустальной вазой раковину. Все вдребезги, пол усыпан мелкой керамической крошкой, а бабушкина ваза цела.

01:04 

Du levande.

heavy mental
Илье и девушке, которая сидела рядом со мной и весь сеанс читала рассказ на испанском, написанный от руки, фильм совсем не понравился, и это было ясно еще до того, как зажегся свет, до того, как показали крыло самолета, до того, как Илья спросил у Норвежки: "Зачем снимать фильм о том, что все умрут, о том, что все суета?". Но еще более понятным было то, как уверенно она потянула меня за собой, закрыла дверь, чтобы можно было без Ильи, той девушки, бледной билетерши, под шум бесконечно бегущей воды сбивчиво перечислить друг другу все важные, значимые детали. Как не двигалась минутная стрелка на часах, пока секундная завершала уже пятый, десятый круг. Как из-под свадебного платья влюбленная девушка, нет, девочка, достала фиолетовые сапоги, в которых проходила все время до; достала и закинула куда-то под кровать, распрощавшись с городом, баром, прошлым. Как сначала кажется, что с неба летит черная пыль, а потом мир переворачивается, и черная пыль - это земля, мелькающая в дырах между облаками, неба же нет вообще. И самое главное, что понимаю я очень запоздало: весь город, жители, все незаконченные песни и плачущая женщина за спиной психиатра, даже бомбежка, приснились мужчине, который вскакивает с дивана в таком же сереньком городе в первой сцене. Но Норвежка отрицает - возможно, все просто повторяется. И это не отменяет того, что все смертны.
И это не отменяет того, что Илье фильм не понравился, и поэтому мы делаем вид, что все забыли, я считаю клеточки на его кедах и лениво спорю о всякой чуши - смысл жизни, суициды, предназначение. А потом вдруг признаюсь, что всегда хотела быть хирургом, и включаю свое собственное кино на потолке, пока они обсуждают школу, бывших одноклассников, шведов; много незнакомых имен, Берген, неродной язык, который невозможно перевести, зная лишь немецкий и интуитивно ощущая сходство. Я совсем не лишняя, но все равно, кажется, третья.
Может, даже и не третья - перед сеансом отдала свой фотоаппарат, объяснила, как наводить резкость, как регулировать диафрагму. Илья с очень серьезным лицом сфотографировал куст сирени, сделав его максимально нечетким, но не разрешил сфотографировать себя, а это значит, что мы обязательно увидимся еще.
Норвежка утягивает меня за собой, он уезжает до Римской, мы остаемся. Спрашивает: "Как тебе?". Отвечаю: "Море обаяния! И фильм все-таки великолепен". Хохочем так громко, что небритый мужчина в мятой рубашке останавливается и завистливо оглядывается на нас, с такой усталостью, с такой бессонницей на лице - хочется подойти и шепнуть: "Мне приснилось, что бомбардировщики летят!".

04:39 

Homesick.

heavy mental
"Маша! Не плачь! Мы откроем клуб подросткового суицида, только не плачь!" - бесконечно повторяю я, сжимая ледяными руками телефонную трубку все сильнее и сильнее. Так и не выспавшись, растерянно вспоминаю, как шла домой - как неуклюже перелезла через забор, чтобы пройти по полю одуванчиков, упала, разодрала ногу, мамины колготки. Когда не спишь больше трех дней подряд, все воспринимается очень остро, но мир размазан, затерт, боишься опустить голову, потому что заснешь обязательно; чувствуешь асфальт сквозь подошву, чувствуешь, как пахнет каждый одуванчик, пахнет по-своему, слышишь, что говорят люди, но не понимаешь, что именно, слышишь, как из-под земли идет монотонный гул, убаюкивает тебя, утешает. Видишь, как кровоточит ссадина на ноге, но никакой боли, только глазам и векам очень больно от света, но закрыть нельзя и уснуть нельзя. Глотаю Тавегил, запиваю холодным черным кофе из термоса, щеки горят, хочется горячего чаю в чашке с толстыми стенками. Хочется спать и больше никогда не ощутить запах одуванчиков через хронический насморк. Ложусь в ванную, выпускаю на волю стайку красных рыбок из ранки, долгое наблюдение за которыми усыпляет, не дает осознать, что ты уже закрыл глаза. Мне хочется, чтобы Маша перестала плакать, и я проснулась бы в ванной, проспав восемь часов, затопив соседей, обнаружив, что у предметов четкие контуры, забыв все. Но этого не происходит, никогда не выспаться, никогда не избавиться от синяков под глазами, Маша продолжает тоненько плакать.
Мама стелет мне постель, просит лечь, я прошу налить мне вина, сама мою пыльный стакан, залпом выпиваю и тут же обретаю способность представлять Гоголевский бульвар и Норвежку. Мы слушаем Kings of Convenience, я подпеваю про себя и перевираю слова, она учит меня говорить "дьявол", конечно, на норвежском. Мы никуда не спешим, я фотографирую все дорожные знаки, она рассказывает, как ночью в Петербурге познакомилась с прохожим, поцеловала его и ушла, не спросив ни имени, ни номера. Мы пьем кофе, постоянно пьем кофе, я постоянно думаю о том, как странно мы познакомились, она постоянно говорит, что я сумасшедшая, и смеется, и добавляет, что это не зря. Мы безнадежны, я веером раскидываю перед ней истории всех потерянных знакомых на третий день знакомства, она выслушивает, не кивая. Норвежка догоняет меня в метро, чтобы схватить за плечо и сказать: "Я поймала тебя, белый кролик!".
Наверное, это какая-то судьба, а может, вино, но нарисовав все это, можно наконец опустить голову, выключить свет и звук, отпустить последнюю красную рыбку, забыть одуванчики, Машины слезы и клуб подросткового суицида, где я бессменный президент уже два часа.

08:12 

heavy mental
И все было бы хорошо, дорогой дневничок, если за час до экзамена я не обнаружила бы, что у листочка с билетами есть обратная сторона.

03:41 

Есенин тоже был занудой.

heavy mental
У дома преподавательницы по флейте порванная гитарная струна; когда звоню, она спрашивает совсем тонким голосом: "Кто это?" и открывает, не дожидаясь ответа. В прихожей задыхаюсь от смущения - я выше в два раза, шире в три, у меня крестьянское лицо и уставшие глаза, она же похожа на двенадцатилетнего подростка с живым взглядом, живыми руками, живым лицом. Пытаюсь бесшумно дышать, хватаю воздух ртом, слепну в гостиной - белые обои, белый кожаный диван от стены до стены, белый ковер с длинным ворсом, кружевная белая салфетка на пианино, фотографии в белых рамах. Все в фотографиях. Ее муж старше ее лет на тридцать, легко принять за отца, ни на одном снимке не улыбается, спину держит так, будто через пять секунд его расстреляют. "Это Бубочка! - объявляет она, - он ненавидит фотографироваться, но страдает ради меня. Правда же, он милый?". Правда, но нет сил ответить вслух, молча стою в уголке, прижав к груди футляр с флейтой. Страшно пересечь границу коричневого пола и белоснежного ковра. Играет мне Блодека, играет с абсолютно равнодушным лицом, с абсолютно равнодушными руками, закрыв глаза. О том, что она живая, говорят лишь судорожные вздохи в паузах и шорох нотных листов. О том, что мне надо бежать, кричит старый будильник на пианино - такой же чужой, нелепый, растерянный. Прощаюсь, вру, что вернусь, вызываю лифт и последний раз улыбаюсь ей с огромным трудом. Как только закрывается дверь, скатываюсь по лестнице вниз, надеваю на запястье ту самую струну и прячусь в бесконечном снегопаде, все еще слыша Блодека и ее дыхание.

00:02 

минутка рукоблудия

heavy mental
когда нечего писать - надо выкладывать свои пленочные говно-фотографии, это закон
месяц без слов в несколько кадров
more

Нетвердый Язык

главная