• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
01:07 

а еще

heavy mental
а в этот раз я даже перепощу и посмотрю, что будет

00:27 

heavy mental
питерцы, ну, вы уже все сами знаете. с 4 утра среды полностью в вашем распоряжении.

02:19 

heavy mental
Дорогие девочки, если у вас есть какие-то проблемы в личной жизни, то просто возьмите с собой в метро рога молодого лося. Правда, семь молодых людей из восьми подошедших познакомиться обязательно будут использовать вариации на тему "Да, крошка, вижу, с парнем тебе не повезло". А восьмой будет ментом. Но вы уж это переживите.

23:28 

heavy mental
дорогой дневничок, свое совершеннолетие я встречу, собирая икейский табурет-лестницу.
если считать сегодняшнюю смску марта ("ты нежное дыхание бронтозавра на моей волосатой ноге") поздравительной, то, в общем-то, день рождения уже удался.

02:48 

lock Доступ к записи ограничен

heavy mental
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
16:00 

heavy mental
привет в очередной раз, петербуржцы. меня можно ловить с 9 по 12 июля, если кто-то еще не успел устать от моих слишком частых явлений.

04:53 

не совсем владимир ячменев

heavy mental
Я снимаю с кофе, который пила во время зимней сессии, десятисантиметровый слой мягкой сизо-зеленой плесени, я выкидываю пепельницу, похожую на дикобраза, в окно, я комкаю одежду, не разбирая, чистая ли она или грязная, комкаю и заталкиваю в шкаф. Я сажусь на середину комнаты, на гору бумажного мусора, качаю головой, прикрываю глаза и начинаю мечтать, что когда-нибудь я вернусь, а в комнате ничего не будет, не будет стеллажей, дурацкого ящика воспоминаний, дивана, потолка, пепла, окон в серых потеках, оберток от мороженого, учебников, нот, стола, обоев. Ничего не будет. У меня никогда не хватит сил убраться. Я все время обещаю себе, что вымою окна к его приезду, переложу книги, подниму с пола гитару, заправлю постель, вытру засохший кефир со стен. Но он не приедет, я не увижу Регину еще месяц, еще двенадцать дней, еще сутки. Ничего не будет.
Мы покупаем ярко-красное пальто, мы идем по рядам, и я улыбаюсь, и нахожу в кармане снова и снова билет на поезд, и ищу песни посветлее, и мама говорит: "Сегодня ведь день смерти дедушки". В полупустом торговом центре я опрокидываю на себя кофе и начинаю повторять, глядя, как он капает на пол, растекается по джинсам некрасивым пятном, протекает под кошелек, мобильник, чужую книжку, повторять хрипло, массируя виски: "Ужасно. Это ужасно. Ужасно. Ужасный день". Мама бежит за салфеткой, улыбчивый армянин кричит: "Девушка, все хорошо!", я прикрываю глаза и продолжаю: "Ужасный день. Это ужасно. Ужасно". Оставляю маму, лужу кофе в узоре плиток, убегаю на улицу, с трудом закуриваю, сгибаюсь пополам. Через десять минут она подходит, красная от слез, выпутывает пепел из моих волос, вытирает сумку грязной салфеткой. Я нахожу в кармане билет.
Март читает в метро о себе из моего блокнота, спрашивает: "Ты меня правда так сильно любишь?", оставляет спать в кипе одеял и подушек; все по очереди говорят: "Спокойной ночи, Кецаль!", уходят, гасят свет, закрывают дверь. Я просыпаюсь под Дорз, в окно кто-то стучится, называет почти по имени. Я отдергиваю шторы, готовая закричать, а за окном стоит улыбающийся Игорь. Заваривает мне кофе, кидает сумку на пол, берет на руки швейную машинку, предлагает мне спать дальше. Я сонно рассказываю про серийных убийц, цитирую Уголовный Кодекс, таскаю его сигареты, Регина никак не может понять, когда я приезжаю, но матерится в трубку и кричит, что любит. Мои волосы падают на пол так легко, я так легко расписываюсь за незнакомых преподавателей в чужой зачетке, собираюсь за две минуты, заставляю себя провожать. Мы бежим до метро, которое закрылось две минуты назад, Март восклицает на бегу: "Котэ!", я на бегу понимаю: "Да, я правда так сильно тебя люблю". Когда жду поезда восемь минут, прикрываю глаза и восстанавливаю по слогам - черт знает, последний ли это поезд, я снимаю туфли, мы целуемся еще пятнадцать минут, да, это последний поезд, подбираю туфли, прощаемся через двери, смотрим друг на друга, щурясь, еще две минуты, еще двенадцать секунд, еще раз. Улыбчивый армянин кричит мне: "Девушка, вы богиня любви!", с правой стороны почти нет волос, вся тушь под глазами, в пустом вагоне пустого поезда я пою через стенку машинисту, машу каждому проезжающему мимо милиционеру на каждой станции. Мне звонит незнакомый номер - это мама. Ужасный день.

14:42 

heavy mental
в Петербурге с 5 утра 10 июня и до ночи 13. если кто-то сможет меня приютить хотя бы на два дня в этом промежутке - буду очень благодарна. если вы меня не знаете - это отличный повод познакомиться, мне кажется. и вообще, я была бы рада и без жилья познакомиться. (Алена, Лиза, в пятый уж раз я до вас доберусь, обещаю)
Регина, готовь Яшу морально, я научилась играть на пан-флейте пару песен Jethro Tull.

23:20 

heavy mental
"навстречу по Мясницкой скакала на просто лошади просто женщина; долбанутая, подумала я и увидела, что женщина курит; Кецаль, догадалась я".

20:36 

heavy mental
Предыдущий был моим ровесником, маминым послушным сыном, застенчивым мальчиком с копной черных растрепанных волос. Закрывал горло высоким воротником колючего свитера, играл, повернувшись к залу спиной, задыхался от сигаретного дыма и растирал больные плечи. Иногда подходил ко мне после, спрашивал, какое у меня настроение, и играл мне одной, неизменно угадывая, что я хочу услышать сейчас. Мы никогда не были толком знакомы, не называли друг друга по имени, стояли по разным углам сцены, не здоровались, не прощались. Он показывал мне все свои синяки, когда мелодия заканчивалась.
Я тогда отказалась верить. Ухмылялась в трубку, пока Дима сорванным голосом надиктовывал адрес квартиры, где будут поминки, его квартиры. Я не поверила, когда увидела за черными незнакомыми спинами его мать, сухую, серую, подтянутую, тонкогубую. У Димы дрожал локоть, губы не смыкались, пальцы были липкими от пота и ледяными. Я не поверила. Вылезла из шубы, сгребла подсыхающие кусочки бородинского в карман, села за стол, постаралась угадать, кто из родственников кем ему приходится, спросила что-то про погоду. В коридоре его мама стояла перед Сашей, тонкая, ровная, строгая, и по слогам просила, мягко-мягко: "Пожалуйста, заберите скрипку, заберите эту чертову скрипку, сожгите ее, сломайте, выкиньте к чертям, пожалуйста, заберите", а Саша качал головой, пятился к двери, расчесывал старые ранки на запястьях и тоже дрожал, весь, всем телом.
Саша привел нового через месяц. Нашел его в каком-то переходе, уговорил послушать нас, попробовать сыграться - может, что и получится. Новому было 29, в бумажнике он носил фотографии двух дочерей, работал в офисе, играл по выходным ради удовольствия, ну и чтобы навык не терять - у его жены от скрипки начиналась мигрень. На собранные деньги покупал собакам у вокзала батоны колбасы. Он меня высмеял тогда, спросил у Димы, с какой войны он привез эти шрамы на лице, Сашу даже не слушал, во время сложного гитарного проигрыша пил минералку без газа, протирая горлышко бумажным платком. Усадил меня за пианино, на припеве поморщился, вышел в коридор, поманил за собой. Сказал, что я неприятная, отталкивающая, корчу что-то слишком сложное, слишком надменная для девочки моих лет. Назвал Сашу инфантильным, Диму - неврастеником, погладил мою флейту мизинцем по потертостям. И добавил, мягко-мягко: "Но я тебя раскусил. Ты хромала, пока шла к пианино. Устрица. Пожалуйста, никогда не говори с людьми. Просто пой им, может, они тоже поймут. Просто пой". И подыграл мне Strangers in the night, и крикнул в комнату растерянному Саше: "Да, я буду с вами играть! Может, что и получится!", и ушел - к жене, к двум дочерям, к персидскому коту - не застегнув пальто, все еще морщась.
Я тогда отказалась верить. Я взяла скрипку, вновь села за стол, посмотрела на салаты - они все были порезаны очень мелко, искрошены, почти в пыль, каждый овощ резали снова и снова, и опять резали... Его мама запудривала в ванной длинные дорожки слез на щеках. Я укрылась шубой и искусала правую руку в кровь - левую, которой я сжимала скрипку, тщетно пытался разжать Саша, повторяя слабее и слабее, что мой вой слышен всем, слышен везде, что Ангелина Львовна, его тетя, уже не выдержала и рыдает громче всех. Салаты были изрублены почти в пыль.
Предыдущего, послушного маминого сына, нашли мертвым в ванной. Когда он вскрывал вены, сердце не выдержало. Я ни разу не отважилась назвать его по имени в лицо. Миша, Мишенька, ты показывал мне все свои синяки от скрипки, и однажды опустил воротник колючего свитера, обнажая белый след на шее, доверяя его мне одной. Когда твоя мама, сухая тонкогубая еврейка, вытащила тебя из петли, она била тебя по щекам минут сорок, повторяя, что ты порочишь их семью; а потом пошла на кухню варить суп, и уже в семь звала тебя ужинать. Миша, Мишенька, я играю на твоей скрипке иногда, у меня от нее мигрень, и правая искусана в кровь, и левую руку Саша так и не смог разжать, и Ангелина Львовна рыдала, а я выла, громче всех. Хочется выть и сейчас, хочется выть, когда вижу какой-нибудь салат, в котором овощи мелко порезаны, но не вою, потому что новый наш скрипач велел мне петь, только петь. Может, они тогда тоже все поймут.

14:26 

кецаль - лиричная педовка

heavy mental
22:44 

heavy mental
Регина, я купила тебе эбонитовый хуй. Вот теперь фанфары.

05:58 

она с 14 лет плотно сидит на героине. такая милая, такая смешная! (с)

heavy mental
Регина - единственная, к кому я не решаюсь сразу же подойти. У Регины розовые колготки в стрелках от репейника, каблуки, три пустых бутылки кагора "Лики святых". За десять минут Регина знакомит меня со всеми нынешними, прошлыми, покончившими с собой, скоро Регина перестанет курить легкий Лаки Страйк, Регина в запое полтора года, у Регины живет кот с разодранной спиной, который невыносимо грустно смотрит на меня, пока я шепчу ему через объектив: "Покажи мне страсть!". У Регины в уме несколько вариантов развития событий, все из которых заканчиваются одинаково, где-то рядом Финский залив, я смущена, я потеряна, я крошу цементный пол, роняю на него крабовые палочки и ем, не отряхивая. Регина невозможная, я тошнотворно лирична и бесконечно докуриваю, не приходя в себя. Doors приходится глушить из-за загорелой Лейлы, которая не может поверить, что мы познакомились час назад, "Три!" - поправляет Регина, на грязном матрасе валяется пачка презервативов, мы ведем девичьи разговоры, выходим на лестницу, я в босоножках мамы Лейлы, им тридцать лет, девочка Женя истерит и хвастается разбитыми кулаками, я опускаюсь на пол и болтаю пальчиками. Регина просит у нее прощения, но одна я слышу, как она смеется, Регину все называют алкоголичкой, спрашивают, пьет ли она сейчас, что пьет, в каких количествах, а я ласково улыбаюсь, и умиляюсь, и думаю: "Ну какие же вы все идиоты". Мальчик, упавший с дерева и сломавший ребро, грозится избить другого мальчика, который сломал по пьяни стол, поджег дверь, повесил плюшевого ежика и облил его красным лаком. Я разговорчива, таскаю печенюшки, поглаживаю горло, где-то рядом Финский залив, постоянно отвечаю маме: "Я с Питером. Я с Питером, мама. С Питером.", что, в общем-то, почти правда. Регина предлагает остаться ночевать и тут же ловит мне попутку до Петроградской.
С Питером три дня подряд, разгуливаю в мужском пальто на три размера больше, спрашиваю: "Ну правда же я красивая, правда?", с часу до четырех утра взбудоражено обсуждаем джазовую постановку, шведский пост-рок, Роршаха, в пять в зале ожидания читаем Яшку Казанову и хохочем до боли в животе, в шесть рассвет, обнимает меня из-за спины на эскалаторе, проезжаем наши станции несколько раз, несколько раз просыпаюсь на последних, сонно находим поезд в обратную сторону, сонно нахожу его плечо и снова. Мы одинаково бледны, бело отражаемся, женщина вздыхает устало: "Молодо-зелено", со мной пытаются познакомиться четыре лесбиянки, путаем трамваи, Финский залив где-то рядом, но так далеко, так далеко. Я неприлично счастлива, растекаюсь черничным йогуртом, все дни мечтаю только о моменте, когда можно будет наконец поспать у него на плече, я тошнотворно лирична, свечусь изнутри, расчесываю его кудряшки, трогаю пальцем ранки на губах, прыгаю по ступенькам так, что мой врач умер бы на месте, я влюбленная девочка в мужском пальто на три размера больше. Чертыхаюсь через слово, у меня матросская походка, поливаю всех грязью, высмеиваю, читаю вслух матерные смски с кучей восклицательных знаков. Пишу с кривой ухмылкой в черный блокнот обгрызенным карандашом: "Нет никого своее". Регина спрашивает: "И что, ты прямо-таки влюблена в него?". Регина, я забыла Москву за три дня, я забыла, как жить в Москве, забыла, что такое Москва, не помню, как идти до своего института, как ездить в метро без жетончиков, как можно жить три месяца без Финского залива. Регина, я ничего не подарила тебе на прощание, потому что надо вернуться обратно как можно скорее, занять соседнюю кровать, приручить кота, выучить имена всех невротичек-соседок, сжечь чужую Донцову в твоем нижнем ящике, доесть крабовые палочки и незаметно остаться тут жить - в пятнадцати минутах от залива - и забыть даже слово такое, "Москва".

03:05 

проклятый город

heavy mental
Когда Вика говорит, что чувствует себя русалочкой, хочется обнять ее прямо на ступеньках и помолчать. Потому что я все понимаю, потому что я тоже чувствую, как при каждом шаге тысячи лезвий врезаются в ступню, потому что я все-таки решилась ей написать и встретиться. В каждой проходящей мимо девушке вижу ее и не узнаю - ни у одной проходящей девушки нет кружевных перчаток. Она роняет одну на Невском, тут же говорит, что ненавидит меня - от зависти, мы жалуемся друг другу на дождь, и все равно идем дальше. Вика такая красивая, что рядом стыдно стоять, я наверняка похожа на мокрую крысу, на мокрую синюю крысу, у меня наверняка течет тушь, я судорожно заталкиваю в рот пять малиновых жвачек и совершенно ничего не могу ответить на вопрос Питера: "Она хороша?". Она так хороша, что я говорю и говорю - про больничных детей, про высоту каблуков, всякие пошлости, про мытье оконных рам, про мидий в бальзамическом уксусе. Хочется обнять ее прямо на ступеньках, помолчать, выйти под дождь без зонта и плаща, признаваться дальше, во всех грехах, во всех слабостях.
Меня встречает бородатый брутальный мужчина, в его комнате не меняется ничего, заваливаю собачью кушетку вещами и мусором, беру пепельницу с системника, привычно закидываю ноги на стол, и только когда он уезжает в Волгоград, замечаю, что на стене появилась картинка с двумя обнимающимися котиками. Несет мой пакет, рассказывает, что домик с трубой - явный признак гомосексуальности, пушистый хвост - тоже, как и домик без трубы, как и кисточки на ушах. Признаюсь Вике исподлобья: "Я против серьезных отношений!", а через два часа зарываюсь в волосы Питера, обнимаю его локоть, смеюсь, что мы никто друг другу, и, как ни крути, он гей. Мы час просто разговариваем под дождем около вокзала, два часа сидим там на скамейке, я не могу уняться, тушь течет тогда, когда уезжает поезд до Севастополя. На шестом официантка снимает салфетку с люстры, и Питер восклицает: "А вот теперь становится интересно!". Я против серьезных отношений; проходя в сотый раз по Петроградской, помню только, как вот у этого водостока он пел мне, а вот здесь мы шли молча, я цеплялась за его локоть, курили одну на двоих, губы болели, нога ныла. Губы болят, нога ноет, тысячи лезвий, на столе десять пачек Лаки Страйка, милиционеры наблюдают за нами. У почти закрывающихся дверей я вдруг становлюсь ниже на голову, а потом долго смотрю на себя в черном стекле - вновь распухшие губы, спутанные волосы, пепел на предплечьях и коленях, неживой взгляд. Девушка в вагоне прыгает через ноги друзей, как через скакалочку, я играю на воображаемой флейте, парень напротив поет Where is my mind, я бегу через парк и хохочу фальцетом, обгоняю пьяную парочку, скидываю туфли и бегу дальше на цыпочках, босиком. Упав в лифте, понимаю, что нога не болит. Что ничего не болит. Что нет никаких лезвий. Но чувствую себя русалочкой, жмурюсь и вспоминаю, что на Ярославском была очередь, а Казанский вообще через дорогу, и поэтому я взяла билеты именно в этот город.

07:17 

heavy mental
буду в Петербурге с 29 апреля, снова пять дней, снова предлагайте души в залог, пишите, я не кусаюсь.
Алена, Настя, Лиза, Регина - вас особенно хочу видеть.
запись создана: 17.04.2009 в 12:17

04:13 

What Doesn't Kill Us Makes Us Stranger

heavy mental
Шесть лет на лестничных клетках, в остановленных лифтах, ломая крышечки консервных банок с пеплом и откровенничая. Однажды он очень поздно возвращался домой, зашел погреться в случайный подъезд, три раза поднялся до 19 этажа и забыл, как его зовут, где он живет, кто все эти люди в его телефонной книжке. Он пролистал ее четыре раза, нашел маму и расплакался, потому что не мог ей позвонить и спросить, кто он, как дойти до дома, какой сейчас месяц. Он вышел на улицу, никотин в голове сказал: "Бам-бам-бам", Ира Железнова и Оля Лесневская не говорили ему ни о чем. Шел снег, потом стал дождем, потом он перестал чувствовать ноги и заснул под скамейкой. К семи утра, на ступеньках в каком-то переходе, он вспомнил свое имя и, очень смутно, дверь своего подъезда. Обошел весь район, продолжая плакать, записал в заметки, что, возможно, сейчас ноябрь, и, кажется, ему двадцать с хвостиком, такую дверь, как в воспоминаниях, он не нашел. Признался потом, что страшнее в его жизни не было ничего. В десять я шла через двор и увидела, как он учит играть какого-то мальчика с мокрыми глазами на губной гармошке, которую никогда и никому раньше не давал, - качается на ржавых качелях, поджав ноги и сбросив сапоги, дирижирует и ругает его, листая телефонную книгу. Мы зашли погреться в случайный подъезд, рассыпали пепел по полу, я наврала, что его зовут Данилой, ему девятнадцать, и он работает курьером. Саша вышел на предпоследнем этаже, оставил меня в лифте, я подождала, пока погаснет свет, порвала ключом рекламу продуктового, посидела на полу и поехала на пятый. Он стоял там и сосредоточенно ел фикус, по одному листочку. "Я все вспомнил, - мрачно сказал мне, - я все вспомнил, Юля".
Шесть лет на лестничных клетках, набираю случайные номера, он говорит детским голосом: "Мама, это я!", и нам всегда открывают. Мы сидим в лифтах, грабим почтовые ящики, читаем признания в любви на стенах по ролям, переписываем бесплатные объявления латиницей, надеясь, что это зашифрованные ноты. Мы откровенничаем, и я зачем-то рассказываю про Свету, которая боялась открытых дверей. Я не каменная, Саша, не глиняная, не бесчувственная. Я не беспощадна к людям, мама. У Светы была очень сложная травма бедра, связка из десятка грузов, металлическая спица прямо в кости и неделя до выписки. На третий день после моей операции цепочка порвалась, один груз потянул за собой остальные, Света ужасно боялась грозы. Медсестра не приходила на зов, Света рыдала и молотила кулачками по кровати, и с каждым ударом кость выворачивало еще чуть-чуть в сторону, тянуло вслед за грузами. У меня разошлись швы, мне нельзя было вставать, мне хотелось удушить орущую Свету подушкой, грозовая туча была прямо над больницей, а я держала груз зубами и пыталась не думать о том, что будет, если он все-таки упадет. Рук я тогда еще не чувствовала. Медсестра принесла градусники в семь утра, Света спала, я сидела у ее кровати в лужи крови и гноя, держала груз и улыбалась синими губами, понимая, что все последующее, что бы со мной ни случилось, меня больше не тронет, не заденет, лужи за окном уже подсыхали, я не буду плакать из-за уходящих людей, слетающих чешуек. Свету выписали через неделю. Я не каменная, не глиняная, не индейский вождь, не равнодушная. Я пощадна к людям, мама, я пощадна - ведь я не придушила Свету подушкой, а так хотелось, так хотелось!

22:50 

heavy mental
Вот так встретишься с мальчиком, который пишет про апрель, мулине и ловцы снов, и вообще лиричен почти до тошноты, а через два часа уже кричишь ему в переулках рядом с Чистыми: "Возьми меня здесь и сейчас, жеребец!" и взахлеб рассказываешь, что выходишь вот ты во вьюгу в ситцевой юбочке из метро, пара шагов к институту - и ты популярная девочка. А мальчик, странное дело, смеется и понимает.

01:07 

heavy mental
Три волнительных события этой недели:
- защитила написанную за одну ночь курсовую на отлично, предварительно выпив с Норвежкой литр вишневого сидра и съев порцию луковых кнедликов, чесночных гренок и аджики, куратор очень трогательно отодвигался от меня на другой конец кабинета и требовал зачетку немедленно, без всяких дополнительных вопросов;
- получила предложение продать автограф Дэвида Линча за 700 рублей, отказалась, тосковала по мертвому предпринимателю внутри себя целых пятнадцать минут;
- час простояла около Пушкинской, раздавая всем желающим сигареты.
Я живу социальной жизнью!

04:43 

я обещала написать про тебя - пафосно и правдиво

heavy mental
02:11 

Дым, посмотри

heavy mental

Нетвердый Язык

главная