Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
22:56 

Самообман.

heavy mental
Физалис выцвел. После двух дней слез и истерик мои глаза выцвели.
В пятке застрял кусочек зеленого стеклышка, а во рту застревают слова.
И завтра я проснусь в семь и буду лежать, разглядывая пол. Комки пушистой пыли и разбросанные тетради с выдранными листами. Вырванный язык и противные заискивающие губы.
В лифте я хватаю его за руку, и он не успевает нажать на кнопку 1.

23:03 

Что ты скребешься?

heavy mental
Я два раза сказала, что буду молчать. И повторила еще раз, что ни слова он от меня не услышит. На пятой секунде я не выдержала, а на шестой я уже смеялась, кашляла и что-то оживленно рассказывала. Он очень серьезно читал стихи, а я слушала и старалась тихо пить остывший малиновый чай. А потом он уже читал, нет, даже не читал - декламировал английские стихи (Огден Нэш, Огден Нэш), а я восторгалась, даже забыв о чае. Бродила по всей квартире с трубкой и чашкой, и, проходя мимо зеркала, внимательно смотрела на свое отражение - странное дело, отражение в комплекте с улыбкой. "Он знает Снарка!" - удивленно писала я в блокноте, подчеркивая и ставя кривой восклицательный знак. А затем дописывала: "Зато он думает, будто я не знаю, кто такие Дживс и Вустер. Он не получит ни капли варенья, ни капли". Ставила жирную точку и вновь с восторгом слушала очередное стихотворение, снова на чудесном английском. Нет, это было прекрасно, прекрасно, что можно спорить, во сколько это было - в пять или в четыре; прекрасно, что можно обсуждать "Скотный Двор", прекрасно, наконец, что он напевает в трубку и мурлыкает, как кот Матроскин.
Ровно 56 минут - нет, все же надо оставить ему под дверью пятилитровую банку какого-нибудь клубничного джема. И подписаться - "От Ореховой Сони, которая, конечно же, не знает, кто написал "Заповедник гоблинов" и вообще полная, полная дура". Но, боюсь, он все забудет и ничего не поймет.

03:20 

Отбрось все лишнее.

heavy mental
Да, черт дери, я единственный человек, который не смотрит на свои следы на песке, а просто снимает в три часа ночи свои носки с люстры.

01:06 

Сероглазая сказка чужая.

heavy mental
В лифте я хватаю его за руку, и он не успевает нажать на кнопку 1. Он немного растерян, но молчит и лишь вопросительно смотрит. Двери закрываются, свет начинает медленно гаснуть, он ждет и все еще не знает, что делать. Тянется к карману - достать зажигалку, но я вновь хватаю его за руку.
Сажусь на пол, обхватываю руками колени, достаю флейту из сумки, долго разглядываю ее, кручу в руках, стряхиваю какую-то пыль, а может быть, пыльцу, наконец начинаю играть что-то тянуче-скучное - его глаза становятся туманными, послушный змей садится рядом, в грязь и сигаретный пепел, заботливо прислоняет гитару к стене и держит мой рукав, чтобы я не исчезла. Я играю еще минуту, потом меня начинает душить кашель, и уже приходит его очередь играть. Он расстегивает одну молнию, вторую, достает, нет, нет, не так. ("Я знаю, ты напишешь, что я раздел ее!") Он раздевает гитару, прижимает ее к себе, обнимает нежно, гладит ее блестящий деревянный бок, легко проводит по струнам - теперь моя очередь туманно смотреть и закатывать глаза от счастья. Он поет, играет, улыбается, иногда замолкает и начинает накручивать почти бело-желтые волосы на палец.
А потом он долго уговаривает меня петь, канючит, спрашивает: "Хочешь, я встану на колени, хочешь?" - я сдаюсь. Думаю, что же сыграть, дергаю за пятую струну. Пою хриплым и жалким голосом: "Так зачем же тебе менестрель, королева?" Закрывает глаза, уходит вниз, вниз, вниз.
Вспышка - лифт дергается, и свет слепит глаза. Я подпрыгиваю, он убирает гитару, лифт останавливается на первом этаже, осторожно, двери открываются.
Галина Ивановна возвращалась домой из магазина с батоном хлеба и пакетом молока. Пока она ждала лифт, ей показалось, что она слышит пение и смех. И она с трудом поверила своим глазам, когда из лифта выбежал юноша с волосами почти до пояса и с гитарой, а за ним тенью прошмыгнула босоногая девушка с флейтой, напевая: "А потом ты забудешь бродягу простого.." Они хлопнули подъездной дверью и, наверное, побежали дальше.

02:34 

глупости

heavy mental
- Почему, почему у меня нет мужчины, который бы любил меня, который бы считал меня королевой и исполнял бы все мои желания?
- Никогда не думала, что тебя это волнует.
- Волнует, конечно. У меня тут недельная стопка посуды! Недельная! И три кастрюли грязные. И сковородка. И все ножи тоже, кстати, грязные. Даже мой любимый, мясницкий, с широким лезвием. И чудесные чайные ложечки, те самые, позолоченные. И чашек нет. Даже винные бокалы - грязные. Что, самой, что ли, все это мыть? Еще чего!

00:55 

"Бук, давай запрыгнем в помойку"

heavy mental
С собой я зачем-то беру резиновую лягушку, черную карточку с надписью "Нет", синие нитки и вытащенную наугад из-под стола "Игру в классики", которую знаю почти наизусть. В метро позволяю страницам следовать за ветром, одним глазом сонно смотрю, что открылось, а другим слежу за тем, как Л. колдует над Рыжей Соней. И почему-то хотелось написать Шляпник, но я быстро успеваю нажать на нужную клавишу, и уже никто не хватает меня за руку. Сумбурно прощаемся, она уходит, я снова в книге, теперь уже двумя глазами.
Ноябрь опаздывает, я перечитываю старые сообщения, съедаю три таблетки от кашля, закрываю глаза и засыпаю, засыпаю. Случайно открываю глаза и вижу ее - она спокойно проходит мимо, поправляя черную шаль. Я возмущенно подбегаю, а она идет дальше, так и не узнав своего Настебука. И лишь когда я подаю голос, она начинает размахивать руками и смотрит на меня совсем другим взглядом. Она не видела меня с ноября. "Это ты? Это точно ты? Ну ты и девушка теперь. Да, ты теперь точно девушка. Шикарная девушка. Так, встань сюда, я посмотрю. Нет, ну просто девушка!" - выпаливает она за одну минуту, а я только дико хохочу и поворачиваюсь в разные стороны. Мы идем по Арбату, держась за руки - все знакомо и немного размыто, будто после дождя. Мы постоянно возвращаемся на места преступлений, кружим по улицам, где знаем каждую дверь и каждую трещину. Вот Исландия, а вот разрушенная стена, а здесь мы пачкали колени, когда пытались спуститься вниз. Ноябрь фотографирует меня в нишах, фотографирует меня у карты Москвы, фотографирует мои ноги, буквально запихивает в телефонную будку, где я душу себя проводом по привычке, а она фотографирует. Я залезаю на внешний подоконник, небрежно швыряю сумку в ноги и, ощущая себя манекеном в витрине, смотрю на прохожих на другой стороне улицы, пока она ищет что-то в объективе.
Мы лежим на холодной земле, дрожим от холода, я читаю царапины на ее ладони, она осторожно водит пальцем по моему шраму. Находим чужую папку с конспектами по истории и английскому, вытаскиваем самые интересные листы, а остальные бросаем рядом с надписью "Нас найдут".
И лучше бы вы не видели глаза девушки, которая осуждающе смотрела, как мы обнимались в метро. Я обнимала Ноября свободной рукой, другой же держалась за поручень и с тоской думала о том, что еще год назад я смотрела, как она обнимает Эльфа. Прощаемся, она уходит, а я закрываю глаза и пытаюсь унять дрожь в кончиках пальцев.

01:44 

Не открываясь.

heavy mental
- Как твоя подготовка к экзамену?
- Замечательно. Почти закончила. Осталось еще 20 билетов.
- Так их же и было 20!
- Вот именно, Алиса, вот именно.

- Слушай. Россия - правовое государство. Ты знала?
- Нет. Подожди, я схожу за шампанским, отметим.

И я только говорю, говорю, говорю, а ничего не делаю. Неправомерно уничтожен литр кофе, съедено овсяное печенье, я даже помыла за собой посуду (это была случайность, клянусь), но я так и не смогла выяснить, какие права есть у ребенка. Я прыгаю по квартире, пою, танцую, поглощаю зеленые яблоки, вытираю пыль с любимой маминой вазы, смотрю в окно, а учебник терпеливо ждет меня под диваном.

- Билет 17. Любовь - самое светлое из чувств.
- Боженька, сделай так, чтобы этой циничной идиотке не попался этот билет. Она же не сдаст экзамен.

А вообще-то — вообще-то мне осталось выучить совсем немного, я почти закончила. Осталось всего 20 билетов. Подумаешь, что их и было 20; в конце концов, экзамен только через семь часов. И у меня еще есть чашка кофе.
Да, Россия - правовое государство.

02:08 

Нет, она мужчина.

heavy mental
Меня спокойно отпустили под дождь без зонта, даже не спросив, когда я вернусь. И благодаря этому я впервые, кажется, пришла раньше Энди. И читала под фонарем долгих 9 минут. Черный асфальт, бирюзовая полоска в ее волосах, стеклянные вращающиеся двери, через которые я прохожу, пытаясь считать свои шаги. У кассы мы разворачиваемся и идем обратно - нарушать все правила. Снова двери, бегущие не в ту сторону лестницы, прохожие под разноцветными зонтами и пальто цвета топленого молока, на рукав которого я постоянно смотрю. Мы обсуждаем кассира; я отказываюсь брать поднос, рассказывая про незавершенное убийство Л. И почему на нас так смотрят? Меняемся местами, наконец взяв поднос. Я собираюсь есть кем-то оставленную картошку, красочно рассказывая что-то про слюни и огрызки, но потом решаю, что вишневого коктейля и вишневого мороженого мне вполне хватит. Так и не берем в подарок для Шыф расписание матчей, заляпанное все тем же вишневым коктейлем. И уходим под дождь.
Легкий безумный привкус сливового вина - и вот уже я порываюсь примерить юбку в черный горошек, нахожу черную прозрачную хламиду и цокаю языком, спорю сама с собой, но нахожу успокоение в отделе мужских рубашек. Футболки с кричаще-блестящими надписями Totally Sexy преследуют нас, с каждой футболкой я смеюсь все громче и упрямо доказываю сквозь хохот, что это специально для нее. (Да, мне было запрещено писать об этом) Пятая встреча, тридцать второй шаг, желто-сиреневая бутылка и дождь. Энди держит меня за локоть, у меня развязан шнурок, я не могу найти метро без нее, бутылка все еще в руках, раз-два-три-четыре Red Bull - легкий сливовый привкус безумия.
В метро я отчетливо понимаю, что меня запросто может снести ветром.

03:33 

Полная механическая энергия Крысы.

heavy mental
Осталось 10 билетов. Осталось 5 часов. Осталось 4 ложки кофе. Осталось 0 печений. Простыня сбита и измята. Предательская мысль проникает все глубже и глубже. "А не поспать ли мне? Минут пять". Бедный Ангел, наверное, уснул над литературой, а я и физика все еще держимся. Шестой билет я учила на табуретке, выпрямив спину до хруста - чтобы не уснуть. Седьмой билет я учила стоя - чтобы не уснуть. Восьмой учила, равномерно (и прямолинейно!..) ходя по комнате - чтобы не уснуть. Я танцевала на девятом с чашкой кофе, в которой кофейных зерен было явно больше, чем воды. У меня буквы-уродцы. У меня почти черные глаза. И белые горячие щеки.
Пойду посажу Синюю Крысу в рюкзак - все равно завтра придется спасаться бегством. Крыса, лезь в рюкзак, завтра в Кемерово поедем, к дяде. Думаю, там меня мама не найдет. Сколько суток мы не спим, Крыса? Крысам нельзя так много кофе. Крыса, возьми с собой теплые вещи, там холодно. Помнишь, я вязала тебе шарфик в подарок? Крыса, я похожа на труп, да? Крыса, я снова забыла все определения. А еще я не знаю законы Ньютона. И кофе у нас кончается. Крыса, что нам делать, что нам делать, бедным идиотам? Крыса, пойдем спать. Нет, спать нельзя, Крыса. Милая, милая Крыса! Почему мы такие дегенераты?
А она лишь смотрит на меня глазами-бусинами и улыбается черной ниточкой, выпачканной в кофе. И думает совсем ведь не о физике, дрянь. Крыса, думай о физике, думай о работе постоянной силы, изменяющей скорость тела!
Крыса, какой это восклицательный знак по счету?
А Маша спит, положив голову на учебник.
Напомни мне убить ее завтра по дороге в школу. Хотя нет, она же обещала, что будет мне письма писать в Сибирь. Хорошо, оставим ее в живых.
Ты отметила черным тот день, когда я купила именно тебя за 29 рублей?

00:57 

Крадем?

heavy mental
И может, прохожие просто смотрели на то, как тонкая-хрупкая-нежная красавица в умопомрачительных туфлях на умопомрачительном каблуке обнимает белое чудовище с грязными волосами и низким лбом. И пытается поцеловать чудовище в плечо. А чудовище смотрит на трещинки.

"Ну давай, давай же запрыгнем в помойку!"
Фотографии отSilentHill'ены и сделаны (сделаны и отSilentHill'ены) Ноябрем.

23:12 

Платьесумкабосоножки!..

heavy mental
"Глупая ты, Настя. У девушки внешность - не главное. Главное - грудь."
Да, у меня просто кот умирает в мойке, а писать лень.

00:33 

Эспрессо беЗ.

heavy mental
В девять утра мы пьем кофе в пустом темном зале, я корябаю письмо на коленях печатными буквами, Лиса кокетливо кусает соломинку и помешивает мороженое, которое уже тает маленькими островками. Мы молча пьем, молча качаемся на стульях, молча ждем десяти. Кофейный час - и последние 90 рублей в кармане. Измятые десятки с рваными краями. Я даже не думаю о том, как прожить месяц на 90 рублей. Шикарно прожить месяц. На 90 рублей. Не думаю. Я облизываю ложечку и долго смотрю на темно-коричневые завитки, играю с ними, рисую облака и барашков, Лиса все еще грызет соломинку. Месяц без кофе. Черный залив. Горячий пластиковый стаканчик. Я пытаюсь не смотреть внутрь. Я вожу пальцем по кругу на внешней стороне. Все еще боимся заговорить - нарушить кофейную магию. Она исчезает сама по себе, с последним глотком. Я катаю по дну последнюю каплю, но так и не допиваю, легко сминаю в ладони белый пластик, кидаю его в мусорку и ухожу; все в едином движении. Лиса крадется следом, мы снова путаем эскалатор: "Вниз или вверх? А, неважно!", спускаемся по винтовой лестнице. Кровь опять течет, я снимаю пластырь, 90 рублей, 90.
Завтра мы все тратим на кофе.

@музыка: Настя Полева - Стратосфера

02:22 

Мои мертвые друзья.

heavy mental
Она часами может лежать под моей дверью и смотреть в щелочку, что я делаю. Ей нравится смотреть, как я шатаюсь по комнате с презрительной ухмылкой, приплясываю, пою дурным голосом, разговариваю с вещами, читаю на подоконнике, зажигаю свечи и ароматические палочки. Она смеется, когда я замечаю ее и показываю в щель белый гастритный язык. Если я выхожу на водопой в ванную, она пулей залетает в мою комнату и прячется под столом. А потом с удивлением рассматривает мои черные жуткие пятки. И водит маленькой ладошкой по красным ранкам. Я игнорирую ее, смахиваю бумаги со стола - так резко и неожиданно, что она вскрикивает. Встаю, поворачиваюсь спиной к дивану и падаю, взмахнув руками. Она знает, что я не читаю - слишком медленно переворачиваю страницы. Хихикает, сбивает мой ковер, залезает в мою грязную подстольную толстовку, путается в проводах, злится, машет руками и вопит. Я включаю "Страну приливов" на полную громкость. Неугомонный маленький монстр - она выбегает в коридор, бежит на кухню, я слышу только звон и грохот. И забываю. Вечером я нахожу под ванной осколки и пятьдесят три (53) фантика. Я осталась без высокого прозрачного стакана, без 53 конфет и без маленькой тарелочки с рыбкой. Маленькая тарелочка с рыбкой - разноцветная чешуя, большие белые глаза, красные зрачки, неровные жабры и семь плавников. Я хочу достать винтовку и пристрелить ее. Нет, не из-за самой рыбки (мертвой, пыльной, странной и бойцовой), а из-за того, что спрятала и не сказала. Я пересчитываю фантики (50+3), я выкидываю осколки в окно и иду обратно в комнату, шаркая и поругиваясь сквозь зубы. Она лежит под дверью, смотрит в щелочку на моего енота на диване и улыбается.
А он - он переспрашивает в сороковой раз, какого цвета были у рыбки плавники. И просит, чтобы я не плакала по поводу смерти тарелочки.

01:45 

По стакану - и бежим.

heavy mental
Я разворачивала карту под мостом, и мы нервно водили по ней пальцами, пытаясь найти нужную улицу. Через пять минут мы поняли, что держим карту вверх ногами. Еще через десять мы поняли, что это не та карта. Я достаю другую, снова мельтешим быстрыми пальцами, вот, вот она. И мы идем по трамвайным рельсам. Я, руки в карманах, пытаюсь петь, кашляю, сплевываю, и в последний момент мы спрыгиваем на обочину. Еще через пять я спрашиваю: "Это был трамвай?" Голова болит, это не то, не то, все не то, не так, зачем? Я сижу на бильярдном столе, завязываю шнурки двадцать минут; у нас слишком много времени, Мартин. Зеркала до потолка, в них скачут, скачут, скачут бело-бледные огни. Я думаю только глаголами. Она моргает каждую секунду и растерянно бормочет: "Мне показалось, они нацелились на нас, они нацелились!" Она держит мое колено. Огни пропадают, меня обхватывает руками какой-то юноша, я не могу вырваться, изображаю, будто ничего и не произошло. Мне лень. У меня опять развязались шнурки. Я снимаю кроссовки и беру их на руки, как двух голубей. Я думаю только прилагательными.
Я надеваю кроссовки снова, а когда поднимаюсь, ее уже нет. Цепью по щеке, я кричу надрывно и хрипло, кажется, это кровь. Может быть, это кровь. Да, это кровь. Лисы нет. Рядом со мной танцует девушка в черном сетчатом балахоне. У нее по щекам черные доро.. Меня хватают за руку, я вижу перед собой чье-то потное лицо, удар, мы кружимся, кружимся, еще удар. Красный свет.
У него удивительно спокойное лицо и ледяные руки. Я растираю ногу и смотрю на него испуганно - сверху вниз. А он на меня уже не смотрит. Через тридцать (шесть песен) минут Лиса находит меня. Она выплывает из толпы, держа свою неживую руку (левую - правой), но она счастлива. Я пытаюсь поймать барабанную палочку, меня хочет взять на руки какой-то длинноволосый гриб, нам все это снится, да? Палочка пролетает мимо меня, тот юноша не шутит, мы не спим. Иначе я бы проснулась на моменте, когда меня ударили цепью. "Давай, соглашайся, я хочу взять тебя на руки на следующей песне" Мне больно мотать головой. Я кричу ему на ухо: "Нет!" Белый свет.
Мы бежим через лужи на мост, взявшись за руки. Мы кричим на всю улицу, потому что ничего не слышим. И дождь смывает пот, грязь, кровь и песни со щек. Я подставляю руки, не прекращая кричать.

23:44 

Говорит Москва. А пишет - почти Синяя Крыса, ага.

heavy mental
Да не обращайте внимания, у меня просто 38.3. А смотреть на серые пятна на потолке - очень утомительно. Вот и думаю я о замечательных вещах. Например, о гостях. Гости - это чудесно. Особенно чужие гости. Я бы даже включила их в список десяти простых удовольствий. Просыпаешься в два часа дня, бредешь в ванную, даже каким-то чудом находишь ее с закрытыми глазами, отдергиваешь шторку - а там гости. Не все сразу, конечно. Но какой-нибудь особенный экземпляр. Мамина подруга, которая ушла от мужа, к примеру. А жить-то ей негде. Да тут еще и дочка ее старшая сюрприз подкинула - пятилетнего монстра. А пятилетний монстр, кстати, недавно выломал дверцу шкафа. Но, видимо, ему стало лень доламывать дверцу моего милого шкафа, и он быстро убежал. А дверца-то и грохнулась на меня с утра пораньше. Затем, затем приезжает погостить младшая дочь маминой подруги. У нее тут мальчик в Москве. Но у него ночевать нельзя - больно мама строгая у мальчика. Зато у нас дома - самое то. С мальчиком. Младшая дочь, опять же, два месяца назад тайком скушала мой любимый сыр. Никогда ей не прощу. Да, в общем, все уже поняли, что гости - это чудесно. Запишите, что гости - это чудесно. Семь штук гостей - прекрасно, замечательно, потрясающе, сногсшибательно. Бегают кругами по квартире, вопят, едят ваш сыр, бьют ваши тарелочки, моются в ванной днями и ночами, размазывают по зеркалам свой собственный антицеллюлитный крем, оплакивают брошенного мужа, читают вслух по слогам, дружно ломают чайник и включают телевизор погромче.
Через двенадцать минут я вспомнила еще одно замечательное удовольствие - свадьбы. Свадьбы - это даже чуть лучше, чем гости. Побывала, к сожалению, только на одной, да и то на чужой. И то только из-за того, что двоюродный брат - единственный родственник, который не является причиной нервного тика. Хотя свадьба была ничего, чего уж там. Еще в начале ресторанного празднования я свистнула пятиметровую шелковую ленту. Синюю пятиметровую ленту. Каково, а? Да, я была маленькой и неразумной, мне было всего 11 лет. Зато сейчас, когда мне уже почти 15, я бы украла все ленты - и красную, и зеленую, и желтую. Одна из самых нужных вещей в хозяйстве - пятиметровая шелковая лента. С голубками и кольцами. И именно эта синяя лента подарила мне надежду выжить - спустя четыре часа я довольно жевала шестой кусок свадебного торта и поглаживала ленту в кармане. Под утро я еще попросила у какого-то пьяного гостя разрешения забрать домой шарики с толстыми ангелочками, которые мне понравились. И миску салата. И десять бутербродов с икрой. А что, тоже пригодятся в хозяйстве.
Я, конечно, могу перечислить еще восемь простых удовольствий. Но мне и так стало страшно за себя, когда я это перечитала. Это не я, это не я чихнул. У меня температура, в конце-то концов. Имею право писать глупости.

13:29 

Лоскутки.

heavy mental
Дверь всегда должна быть открыта. Должна быть открыта всегда. Люди проходят мимо и смотрят, как ты лежишь на кровати. Я отворачиваюсь, чтобы видеть только зеленую стену, зеленую стену, зеленую стену и сеть мелких трещинок. Но дверь все еще открыта, и люди все еще проходят мимо, каждый раз оглядываясь на тебя. На тебя и твою ногу. Света опять тоненько плачет и зовет маму. Если начать ее утешать, она будет плакать еще громче и горьче. Главное, что дверь открыта. С открытой дверью Свете не так страшно, ведь там есть люди и свет. А у меня - тошнотворно-зеленая стена, ее сдавленные рыдания и сжатая в кулак рука. От меня все еще пахнет духами Лисы, уже пятый день. И дверь открыта, уже пятый день. И люди на меня смотрят.
Когда она грубо разматывает бинты и достает мою ногу из гипсового плена, я начинаю понимать, что я гусеница, которая выбралась из кокона, но так и не стала бабочкой. Я стою на одной ноге и думаю о том, что я гусеница. И уже не умею сгибать ногу в колене. Четыре дня в коконе. Час - я снова в коконе, под новыми бинтами. Все та же гусеница.
Светочке шесть лет, перелом бедра. К ее тоненькой синей ножке привязаны три груза. Она боится грозы, темноты, уколов и закрытых дверей. Она боится мышей, крови и открытых окон. Она боится, что не сможет ходить. Одиночества. Смерти мамы. Но она хлопает в ладоши и довольно смеется, увидев тени птиц на окне. Птицы - это мои дрожащие мокрые руки. Света засыпает, насмотревшись на птиц, пробормотав, что уже два месяца их не видела, а тут вдруг они прилетели к ней. Птицы - это всего лишь мои руки.
Я заставляю себя встать на третий день после операции. Я ругаю себя, я издеваюсь над собой, я человек-растение, овощ, брокколи, пустое место, инвалид, никчемность, я не смогу ходить месяц, я не смогу танцевать год, я овощ, овощ! И я встаю. Ненависть к себе так захлестывает меня, так грызет душу, что до двери я почти долетаю. Я продолжаю ненавидеть себя, я заставляю себя злиться, боль только помогает идти, идти, идти. Я кусаю губы и ругаю себя. В глазах все красное, стены красные, лица людей красные, я не чувствую ног - только злость. Цепляюсь за стены и медленно иду. Вернувшись, падаю на кровать и засыпаю почти сразу, даже не сумев поднять ноги. Хорошо, что я запретила себе плакать. Да.
Маша приносит мне 10 килограммов фруктов. Персики, черешня, абрикосы, сливы, груши, яблоки, что-то еще, что-то еще. Лиса вытаскивает из сумки пять банок холодного кофе, энергетики, вафли в шоколаде и карамели, печенье, леденцы. Я не ела четыре дня. Я не знаю, как буду все это есть. Мой мобильник не замолкает - мне завидуют все. Зеленые стены. В половине случаев я даже не отвечаю на звонки. Чтобы никто не слышал, какой звонкий, натянутый у меня голос. Я все равно не знаю, о чем говорить. О том, что я не смогу танцевать год? О том, что я не смогу больше пробежать на красный свет, слушая визг тормозов. Или о том, что я не выйду из дома до конца лета. Не знаю, о чем говорить.

01:24 

Рванодушие.

heavy mental
Сложно любить себя, когда до кухни доползаешь только за десять мучительных минут. Сложно любить себя, когда после пяти метров до кухни сидишь на стуле, сложившись пополам и обняв ногу в гипсе, тяжело дышишь и пытаешься справиться с болью, которая ест тебя изнутри. Сложно любить себя, когда ночью не можешь заснуть от боли, а перевернуться на другой бок никогда не получится, потому что не чувствуешь ног. И задыхаешься, и пытаешься провалиться, и сжимаешь горячие виски, но ног не чувствуешь, и сна нет. Сложно любить - и, казалось бы, так легко плакать.
Всего одна ночь у кровати Жени, у которой три перелома, которую только что привезли и оставили здесь, ничего не сказав, оставили в грязном синем свитере и порванных джинсах. Женя захлебывается своими стонами и шепчет, что хочет домой. Женя просит, чтобы я наклонилась, и продолжает шептать, теперь уже мне на ухо. Она рассказывает, прерываясь на плач, о своей маме и о той машине, которая сбила ее. И я не могу ее утешить. Я молча перебираю ее волосы. Потом она снова плачет - до самого утра. Все плачут. Плачет Люся, на которую упало зеркало. ("Она вся в осколках! Даже в щеку один воткнут!" - восторженно пищит пятилетний Сережа, который приходит рассказать мне последние новости.) Плачет Каролина, у которой три спицы в бедре. Плачет моя мама - ей сказали, что после общего наркоза с моим-то здоровьем я могу и не очнуться вообще. И только врач смеется, когда я, все-таки очнувшись, открываю один глаз, и первые мои слова: "Ну, когда меня выпишут?" Только ответ: "Такие чудные упрямцы, как ты, добиваются в жизни всего". Будто я не знаю. Я лежу, все так же ухмыляюсь, а бинт, от пятки до бедра, черно-бордовый от крови. И Светочку завтра выписывают. И этой ночью я первый раз не смогу заснуть от зуда швов.
Сложно плакать, когда ты всего лишь упал с табуретки (жалкий неудачник). И пусть в ответ тебя искромсали всю и пообещали, что ты будешь хромать еще год-два. Не плачется. А все те люди, которые твердят мне с восхищением, что никогда не видели такой сильной девочки, не знают одного. Они не видели, как я трепыхалась рыбой с вывороченной костью на песке и повторяла много раз одну и ту же фразу сиплым голоском. "За что мне все это? За что мне все это? Зачем эта боль? За что, за что, за что?"
Сложно любить себя, когда ты всего лишь пафосная хромая девочка с бело-синим трупным лицом.

23:40 

Как всегда, немного запоздалое.

heavy mental
Амирчик, твой мятный чай самый лучший. И белая пустошь под окном тем зимним днем, и грациозные Борик с Фафиком, и, кажется, сотня карандашей в стаканчике, и книжки в углу, и ты сама - это настолько волшебно, что вызывает улыбку даже сейчас. И легкую грусть, что я все-таки не смогла подарить тебе картину. И даже не успела вставить ее в рамку. Но ведь когда-нибудь, но подарю, правда? А пока я догрызаю пятый кофейный леденец и любуюсь августовскими эльфами, твоими чудесными эльфами. Спасибо тебе. И с Днем рождения, наконец. Вдохновения тебе всегда. Чтобы ребенка (меня!) радовать картинками почаще, это обязательно.
Дорогой Эндь, а тебе спасибо за то, что ты так спонтанно и неожиданно вытаскиваешь меня в кино. Спасибо за V, за Белую Графиню, за Тессу и за прогулки по набережной после. Я так и не смогла сосчитать все наши встречи, зато у меня в сумке так и лежит фольга от плавленых сырков с паприкой. И те дожди, и бегом по Красной площади на каблуках, и два наушника в темном зале. Мы ведь еще переворошим все диски в Легионере, да? И еще обсудим сыр, захват мира, вишню и "Ворона". Ты ведь еще вытащишь свою копию из прошлого в кинотеатр? С Днем рождения. Новых кинопросмотров и музыки тебе. И я рада, что тогда написала тебе то письмо про кетчуп и телефонные будки.

Как же хорошо к концу дня понять, что можно писать не только об остановившихся часах и гипсе.

13:46 

Strange Days.

heavy mental
Это была осень. Каждый день я вновь и вновь одевала черную блузку, куталась в рукава с длинными манжетами и смотрела на лужи. Я собирала листья, салфетки, чаще всего они попадали под дождь вместе со мной, я прятала их в длинных манжетах и смотрела на лужи все тем же взглядом. У меня еще не было синяков под глазами, я еще не стеснялась нести чушь и быть пафосной, я еще не встретила Сашу и еще хранила коричневую бумагу с красными печатями. Я одевала куртку только в подъезде и упрямо врала маме, что в ней и была. Детские площадки и потерянные туфли. Я не помню, как я возвращалась домой. У меня с собой были только ключи и россыпь монеток. Я считала дни до ноября, с ужасом понимая, что еще только октябрь. В моей сумке жил аэрозоль и ворох розовых ленточек. Как я смеялась, когда мы привязали все эти ленточки к рюкзаку Демцева тройными морскими узлами, как я смеялась. Я не помню, как мы искали туфли, зато я помню, как он краснел и почти плакал, пытаясь развязать хотя бы один узелок. Глупо и легко. Я считаю дни до ноября, уже, уже 2 октября, надо же! И представляешь, я думала, что Кецальпапалотль - это только на месяц.

23:06 

heavy mental
Бейте в бубны - я воскрес.
(c)

Нетвердый Язык

главная