Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
11:48 

Осе.

heavy mental
"Знаешь, Настебук, в чем отличие между тобой и суками? Им я не могу так радостно писать бред."
После этой фразы я беру гитару и начинаю сосредоточенно настраивать пятую струну.

20:46 

Костолом.

heavy mental
У него мокрые пластмассовые стулья в приемной, и мокрые, орущие от боли мужчины на массажном столе. Он бьет их по спинам, заламывает им руки, выкручивает ноги, а они орут, покряхтывают, охают, кричат, кричат на весь дом, некоторые даже плачут, прямо там, распластавшись на этом высоком столе. Я равнодушно сижу. Девочка рядом закрывает глаза, затыкает уши и повторяет истеричным шепотом: "Мама, мамочка, мама, я боюсь, боюсь, боюсь, мама, мамочка, мамочка!.." И уже через пять минут она точно так же повизгивает на столе под его ударами. А я сижу и равнодушно улыбаюсь. И еще через пять минут он берет меня на руки и сажает на стол. И там он дергает мои пальцы так, что суставы хрустят, да еще и приговаривает: "Горбатая жена мужу не нужна!" И поднимает меня снова, заводит руки за шею и сворачивает улиточкой. А я две минуты собираю слова и выдавливаю затем: "Не собираюсь замуж, знаете ли". И он гнет меня дальше, бьет по спине и приказывает кричать, говоря, что с криком уходит болезнь. Я упрямо молчу, сгибаясь во все стороны. И только в машине начинаю тихо плакать, прижавшись носом к стеклу. Мои ноги меня больше не держат, а спину не согнуть в привычное коромысло.

13:50 

"Я проводник по лабиринту"

heavy mental
У меня высокие острые колени и длинные тонкие руки. Если закрыть глаза. Все искажается, я кусаю губы в надежде вернуть потолок в привычное состояние. Отец рассуждает над ухом о том, что я сделала правильный выбор, что я все равно бы ничего не добилась со своими попытками что-либо написать. Мама виновато отвернулась и делает вид, что пытается отскрести бурое пятнышко на стене. Отец продолжает бубнить о физике и алгебре. Высокие острые колени, длинные тонкие руки. Я достаю little black book и начинаю рисовать ежиков. Он замолкает, снимает очки и наконец смотрит на меня. Я перекладываю карандаш в левую руку и продолжаю рисовать. Мама поворачивается, выдергивает карандаш из рук и говорит: "Нет, ты будешь слушать отца, в конце-то концов?"
Утром зеркала вновь кажутся кривыми, утром я пририсовываю одному ежику колючки подлиннее и иду умываться.
Днем я отказываюсь идти с ней, опять возвращаюсь домой и варю кофе в немытой турке, растерянно добавляя грязновато-серый сахар.
Вечером мама уезжает, торопливо целует меня в щеку, на одном дыхании рассказывает о цветах, коте и еде, сует деньги и убегает.
Ночью я сижу около холодильника, настраиваю гитару, каждый раз сбиваясь, подкручиваю колки не в ту сторону, а потом иду спать, но по пути забываю, куда и зачем я шла, и опять варю кофе в холодной темной кухне.

00:21 

Часть свиньи.

heavy mental
А если посмотреть на ее левую ногу, поближе к коленке - можно по ниточкам пересчитать дырочки в протертости на джинсах.
Я только и спрашиваю каждую минуту: "А что такое, а куда мы едем, а ты меня не съешь?", вслушиваюсь в голос, всматриваюсь в завитки волос и через две минуты вновь начинаю спрашивать. Она быстро говорит, я быстро говорю, мы быстро куда-то приходим, быстро пахнет шоколадом, парочка напротив быстро целуется, и я ничего не понимаю, когда мы наконец садимся на пол, землю (а, садимся!) и начинаем есть мармеладных червячков. Я приподнимаю крышку сканера и изображаю сосредоточенную работу на ноутбуке - да-да, с пятью кнопками. Она чудесным образом собирает корону из фольги, а потом чудесным образом одевает ее и ухитряется сфотографироваться в ней, предварительно затолкав туда конфету. Я в это время болтаю ногами, делаю из трюфеля космический корабль, увожу его на Меркурий, а потом и к себе в рот. Все повторяется, никакого исхода: "А куда мы теперь, а что, а зачем?.. Табличка, хочу табличку!" Ее плащ - совсем не плащ, а крылья. Нас ловят с этой табличкой ("Проход закрыт"), и я хмуро прикручиваю ее обратно, а потом пытаюсь повеситься на проводе.
Но потом я с легкостью выбрасываю это из головы, тараторю что-то, заглядывая в лужи, бегаю вокруг нее кругами с проводом, а потом цепляю его на шею, завязываю узел потуже и иду дальше.
- Кецаль, почему он на нас так странно посмотрел?
- Может, это все из-за провода на моей шее, за который ты меня ведешь?
- Ах да, я и забыла.
Впервые в жизни радуюсь тому, что эскалатор такой длинный, не бегу по нему, а стою и что-то внимательно слушаю, сжимая все тот же провод. Машу им на прощанье, улыбка тут же слезает с моего лица, будто свежая краска под дождем, я уже не фиолетовая в крапинку, а серо-молочная, очки вновь грязные и кривые, а книга, оказывается, прочитана.

00:34 

Середина зимы.

heavy mental
Я просыпаюсь, сонно ищу джинсы, сонно ищу чистую футболку, сонно ищу и не нахожу носки, которые уже давно расстались со своими парами, сонно ем холодную картошку, которую мну вилкой и никак не могу размять, потому что руки после сна не слушаются. Я выбегаю из дома, у подъезда замираю, раскидываю руки и глубоко дышу.У своего подъезда она делает все точно так же, а потом разочарованно ноет мне на ухо, что пахнет не апрелем, а каким-то мартом. Я глупо переспрашиваю: "Уже апрель?", потом начинаю смеяться и рассказывать о ноябрьском снеге. Мы бесцельно шатаемся туда-сюда, застреваем в каждой луже на пятнадцать минут, я разбиваю свои отражения, а она отбегает к краям и смотрит на свое лицо так, будто видит его в первый раз. Мы танцуем в ее подъезде, она постоянно перекладывает мои руки, меняет их местами и пытается заставить мои ноги двигаться так, как хочет она. Приходит лифт, мы разбегаемся по углам, я стою за мусоропроводом с пакетом молока, она замирает прямо на лестнице. Мы едем на пятый, на шестой, на седьмой, потом мы уже на первом, эта подъездная магия, эти темно-зеленые бутылки с мутными стенками, этот грязный пол в белую крапинку, пока я думаю обо всем этом, она уже открывает окно и высовывается туда, нет, виснет на нем, возмущенно покрикивая что-то неразборчивое. Эта подъездная магия - в моем подъезде темно, пахнет мокрой шерстью и кремом для обуви.

01:15 

Алгебра.

heavy mental
С доски свешиваются засохшие плети моих выдуманных цветов, часы остановились, моя фантазия иссякла. Сначала я просто пытаюсь смотреть на доску, мысленно пуская по ней зеленые волны в белой пене. Потом я тороплю часы взглядом. Стрелка остановилась. Все остановилось. Я рисую человечков, которые прыгают с верхних строчек тетрадки вниз. Стрелка сдвинулась. Я качаюсь на стуле. Потом я рисую еще двух человечков. И качаюсь на стуле. И смотрю на часы. И громко вздыхаю на весь класс. Десять минут заполняю дневник на неделю вперед. Пять минут рисую человечков. Громко вздыхаю. Качаюсь. Смотрю на часы. Делаю бумажный самолетик. Заполняю дневник еще на неделю вперед. Подписываю даты до 32 апреля. Изучаю свою шпаргалку с формулами приведения. Рисую на ней человечков. Собираю и разбираю синюю ручку. Кача.. Звонок.
При словах "черчение", "алгебра" и "технический класс" у меня начинают беспомощно кривиться губы.

22:36 

Порванная струна.

heavy mental
Часами сижу на стуле со скрюченной спиной, выдуваю мыльные пузыри, подмешивая в них сахар, желатин и прошлогодний шампунь, потом заворачиваюсь в новую легкую штору с какими-то звездными точечками и пытаюсь читать сквозь молочную пену книжку на полу передо мной. Мой любимый Маркес, которому было 19 лет, развалился кусочками по пять страниц и перемешался, вылавливаю их по отдельности, читаю первую строку, откидываю на пол и начинаю самозабвенно цитировать дальше по памяти. Прибегает кот, а я сижу на стуле, согнувшись, и выдуваю мыльные пузыри желтого цвета. Это вина маминого шампуня, а может быть, просто неудачного освещения.
На окне сгорбился физалис, под столом сегодня нашла кусочек засохшего хлеба, небо сливается с домом напротив - невыразительно, только и твержу о том, что все это невыразительно. "В моем углу засхоший хлеб и тараканы" - лежу под простыней и жду, когда это станет правдой, когда меня будут щекотать маленькие усики и трогать маленькие шероховатые лапки. Невыразительно, невыразимо. Лень подняться и закрыть окно - а пальцы уже почти не шевелятся, а разум покрылся белой коркой. Новая легкая штора, старая темная лампочка, разорванный Маркес, билет на Blind Guardian, который достался с таким трудом. От мыльных пузырей пахнет ранним, кефирно-слюнявым детством, от меня пахнет мужским парфюмом, от грязных тарелок пахнет старостью и гниением.
Время проходит мимо меня, память уходит от меня, под окнами протяжно, но весело кричит визгливая девушка - так и вижу ее худые руки и кудрявые волосы. На ступеньках третьего этажа лежит газетка - на ней по вечерам курит бритоголовая женщина в зеленом халате, а по утрам я аккуратно перешагиваю эту желтоватую газету и бегу дальше в разорванном кроссовке с развязанными шнурками.

20:54 

Из неснятых фильмов.

heavy mental
В моих снах он постоянно предает меня, а на следующее утро уже сидит рядом и заинтересованно заглядывает через плечо в мелко исписанные листы бумаги, пока я пытаюсь проткнуть взглядом ворсистый ковер в хитро спутавшихся волосках. Я рассказываю ему о каждом листке, он перебирает мои глупые сокровища. (Может быть, держит в руках чужую детскую резинку с красными и голубыми розами из сетчатой ткани или же мятый трамвайный билетик, а может, крутит в руках криво вырезанный кусок желтой простыни, откромсанный ночью тупыми ножницами). "Откуда это? А это зачем?" - спрашивает каждую минуту, а я блекло отвечаю, уставившись в свои серо-черные пятки с неровной грязной кожей. Это - рекламная листовка, облитая пивом длинноволосого молодого человека, который танцевал со мной джигу, а я изображала, что меня зовут Ульврунн, а он, в свою очередь, верил, представляешь? Он кивает, закрывает глаза, а я уже рассказываю дальше. А вот это - желтый фантик от шоколадной конфеты, которой меня угостила на прощание Амирка, я пила у нее на кухне мятный чай, играла, смотрела в окно, а там такая белая пустошь, а Амирка такая добрая и чудесная.. Вдруг включается музыка, он вскакивает, я сижу и не шевелюсь. "Это будильник. В семь вечера. Если засну." - дроблю предложения на отрывки поменьше, читаю прошлогодний блокнот, вспоминаю свои сны. А вот это - квитанция, которая осталась мне на память о моем первом мертвеце.
Просыпаюсь в темноте, шарю по полу руками в поисках одеяла, которое соскользнуло, и долго думаю, сон это был или явь. В моих снах он постоянно.

22:55 

Я Кемий?

heavy mental
Заталкиваю линзы за две минуты в глаза, дико чертыхаюсь, меняю их местами два раза, кроссовки одеваю наоборот, запихиваю пирог в сумку с воплями, ищу потерявшиеся ключи, нахожу их в кармане, долго закрываю дверь, потому что не могу попасть в замочную скважину, а потом ровно столько же открываю ее, чтобы забежать в квартиру с отчаянным криком: "Цукаты!..", а потом, сжав мешочек в руках, убежать. Прыгаю около кассы, в вагоне хлопаю себя по коленке и шепчу: "Быстрее, быстрее!" Бегу по переходу, задеваю волосами и рукавами прохожих, подпрыгиваю, а потом вижу вагон на станции и слышу краем уха: "Осторожно, двери..", ускоряюсь в два раза, несусь огромными прыжками и врезаюсь носом в дверь. Я прибегаю второй, торжествую, мы ждем Злоки, мрачно строим предположения, что она нас бросила и решила не приходить, а она ждет нас в другом центре зала, в каком-то другом измерении.
- Куда мы идем?
- А мы идем? Мы стоим.
И мы действительно стоим, у Зла в руках кактус, у меня в руках свечка, а леди Лисяш просто держит сжатый кулачок. В таком виде нас снимают для финского телевидения, длинноволосый оператор медленно спрашивает нас о хорошем начальнике, о наших страхах и о нашем городе, кажется.
- О чем вы меч-та-е-те?
- Владеть книжным магазином. (Зло)
- Захватить мир. (леди Лисяш)
- Поспать. (сэр Кецаль)
Зло в него влюбляется, я влюбляюсь в швабру-микрофон, потом мы уже в каком-то дворе, наушник на руке, который я предлагаю завязать тройным морским узлом, Зло обзывает нас извращенками, я в ответ кричу, увидев седого дяденьку: "Это мужчина твоей мечты, это он, он!", смеюсь просто беспрерывно, рукава куртки развеваются, как синие паруса, у Зверя, которого я зову ребенком (ребенок старше меня на год), рука измазана йодом, моя куртка мне велика, свечка флиртует с кактусом. Я ищу Кеме в сумках, выманиваю его пирогом, а он не приходит, я трясу сумку и кричу: "Вылезай, вылезай, кис-кис!" и с надеждой жду сирены скорой помощи. Нахожу лестницу без ступенек, пытаюсь отправить всех на крышу, Зло спрашивает, кто хочет на крышу. (З - Зло, Л - Лисяш, К - Кецаль)
З: - Мы идем, идем на крышу?
Л: - Я и не хотела, я так, ради компании.
К: - Да я тоже. Надо же было вытащить Зло.
Л: - Подстава, подстава!
К: - Ха.
Мы двадцать минут выбираем мороженое, съедаем его за пять, идем по проезжей части, наконец я нахожу странную богадельню, Лисяш находит там чудеснейшую скамейку, все сумбурно, я складываю слова, открываю новую науку - Кемелогию, рисую конфетами его портреты, ничего не слышу, переспрашиваю через слово. Белая графиня не переделывается в Кеме, у пирога с ягодами ободран верх, я измываюсь над пультом, ребенок танцует, потом мы обсуждаем убийство фотоаппарата, я посмеиваюсь и рассуждаю, что меня никто-никто не любит. Кажется, все это я уже где-то видела - и желтые стены, и головы без туловищ, и шоколадку с черникой, и даже свой кроссовок я тоже видела. На крыше надпись "Зачем?", ее я тоже видела - в ноябре, с Ноябрем. КемеКемеКемекемекеме.
- У меня аллергия на Кеме.
- А у меня аллергия на жизнь. Эй, кому ты звонишь?
- В Кащенко.
- Пашеньке, что за Пашенька еще? Ты его любишь?
- Кеме!
Ей на Тверскую, а ей на Пушкинскую, а мне вообще на Чеховскую. Два самолета пересеклись, а мы прощаемся на станции, улыбка исчезает в полночь, я покупаю маме большой красно-оранжевый апельсин на первую зарплату и вновь бегу, бегу домой с оберткой от шоколадки, вытаскиваю линзы, мир опять совершенно обычный - с царапинами и пятнами.

00:09 

Заговор пороховой.

heavy mental
Два комментария - и через час я уже сижу на высоком стуле, смотрю на ее розовые балетки с узорчато-дырчатыми краями, тереблю в руках оранжевый ремень, медленно жду возникновения в памяти красно-черных сцен из рекламного ролика, а сама в этот момент удивленно поднимаю брови вверх и что-то говорю. А потом я утопаю в красном кресле, долго ворочаюсь в куртке, упрямо твержу, разглядывая свои грязные неухоженные ногти: "Запомни ноябрь и день его пятый - порох, измена и ложь". Скоро вороны разлетаются эмблемой, Гай Фокс дергается на виселице, звучит великолепная увертюра Чайковского, я хватаюсь за подлокотники, открываю глаза шире и пытаюсь запомнить все, оставить в памяти, зацепиться за серые стены, за какие-то искусственные красные розы, за маску с широкой улыбкой с тонким разрезом, за, наконец, горящую букву "V" и за кудрявые волосы, потому что знаю, что скоро их уже не будет. Через час тихо плачу, одновременно быстро вытирая слезы и проклиная непонятный смех девушки с задних рядов. Потом плачу снова, горестно думая о расстроенных нервах, кусая губы и впиваясь в подлокотники все теми же длинными ногтями с черной каемочкой. Вылетает циферблат, я одним движением стираю мокрые дорожки со щек, поворачиваюсь и говорю Энди уже в светлом зале: "Rolling Stones. Street Fighting Man". А потом идем по набережной и обсуждаем разные выражения лиц у масок - были ли они вообще? Как я люблю спонтанность, спонтанных людей и, ах да, креветочные гренки за 45 рублей.
Remember, Remember.

23:13 

Inside.

heavy mental
Я долго стою у двери, ощупывая холодную круглую ручку, потом делаю глубокий вдох, с хрустом выпрямляю спину и, стараясь держать плечи ровно, захожу внутрь. Он поднимает голову на звук, бросает на меня быстрый взгляд, краснеет, наклоняется ниже и вдруг начинает улыбаться, широко и открыто, думая, что я не вижу. Я смотрю на его макушку, на его вытянутые под партой ноги, на мысочки, на мужские лаковые туфли с острыми носами, на край чистого белого носка, а потом снова на макушку и в уголок губ. Когда он поднимает голову, я уже не таращусь в его сторону, улыбаюсь учителю, говорю дежурную фразу и с еще более ровной спиной выхожу. У закрытой двери я преображаюсь, вновь опускаю плечи, привычно закрываю волосами лицо, набрасываю тяжелую сумку на левое плечо, изгибаясь в ту сторону еще сильнее, у зеркала ощупываю свои синяки под глазами и равнодушно пытаюсь представить, как выгляжу со стороны.
В голове в четыре руки играют на пианино, и тут ко мне мне подходит сияющий Кирилл с диском и спрашивает, играла ли я во Властелина Колец, "Диск с собой случайно оказался, совсем случайно!" Я веселю его своими глупыми черными шуточками, он спрашивает про That Town, не из него ли пришли мои лемурные пятна? И спустя минуту играют уже одинокие две руки, неувереннно промахиваясь мимо нужных клавиш.

16:42 

Частота и периоды.

heavy mental
У меня серые серьезно-безразличные глаза, в которых тугой сеточкой натянуты красные сосуды. Часть из них лопнула прошлой ночью и закрасила все вокруг себя безумным вишневым, вишневым безумием. У меня серое серьезно-безразличное лицо с бледно-красными губами, искусанными в кровь месяцами назад. Я смотрю на истошно-желтое пятно и вижу жирного слизняка на синем фоне. Через пять минут это канарейка на фантастическом васильке. А на самом деле это лимон на синей фарфоровой тарелке, неуверенной рукой нарисованный в старой тетради.
У него испуганные голубые глаза, которые ищут, ищут что-то в людских лицах, но никак не находят. Я не могу смотреть в них, может, потому что боюсь, что он найдет во мне это самое "нечто неуловимое". У него белая кожа с мерцающими красными звездочками на подбородке. Он смотрит на меня и видит грубого парня в мешковатой мятой одежде, который запросто может подраться с любым, кто только намекнет. Через пять минут это стеснительная девушка, которая серьезно что-то объясняет ему, потом вздыхает и смотрит в одну точку на стене. А на самом деле это сонная девочка, которая сверкает красными глазами, в одну секунду выбрасывает сны из своих волос, хитро улыбается, хватает его за руку и тащит за собой, повторяя, что сейчас все решит. А он все ищет и ищет что-то в людских лицах, но никак не находит.

17:37 

Нить.

heavy mental
Я? Я все время раскачиваюсь - вверх-вниз, вверх-вниз.
Счастье - это когда лежишь в сугробе, наблюдая за полной луной. Счастье - это когда у деревьев тоненькие веточки, гнущиеся под дождем, а сам ты стоишь под таким же деревом и смотришь вверх, а капли бьют по щекам, а ноги мокрые насквозь. Счастье - это когда сидишь на чердаке с пыльной книгой, у книги желтые страницы и соленый аромат дальних стран. Счастье - это когда снег тает прямо у тебя в ладонях. Счастье - это когда его волосы разлетаются по плечам, а он глупо улыбается. Счастье - это когда ночью ты спишь не два, а три часа. Счастье - это когда находишь в пустом шкафу остатки макарон. Счастье - это когда ждешь кого-то очень родного для тебя на станции. Счастье - это когда есть камертон, чтобы нормально настроить гитару. Счастье - это когда ночью читаешь лимерики вслух. Счастье - это когда сидишь в темной кофейне с пузатой белой чашкой. Счастье - это мятый буклет из чужого кармана в руках, еще теплый и слабо пахнущий чем-то далеким. Счастье - это когда можно открыть окно и высунуться растрепанной головой далеко-далеко вперед. Счастье - это когда человек не отводит глаза. Нет, три часа сна - это точно счастье. И чистые, ясные зрачки - тоже счастье. И когда в кармане вдруг старая ириска - о, это счастье. И возвращаться (неважно, куда) - тоже, особое счастье.
Пожалуй, временами я счастлива.
Я? Я все время раскачиваюсь.

15:59 

You'll never know.

heavy mental
Я засыпаю на столе, положив голову на ворох скомканных бумажек рядом с кружкой в разноцветных кругах. Первый - томатно-красный, второй - шоколадно-черный, третий - чайно-рыжий. А на дне всего лишь вода из-под крана. Мне снится март в первый день мая, до которого, кажется, еще жить и жить. Без сна 24 часа. И до мая, и до марта. Мы идем по Арбату (почему?), у меня руки в карманах, а в карманах хлебные крошки и крохотные кусочки мелков. И я рассказвыю (зачем?) о том, как писала под окнами, сдирая кожу с пальцев, оставляя микроскопические капли крови на асфальте, как потом спорила с проходящим мимо мужчиной о Бодлере, об аде и демонах, как потом торопливо уходила, оглядываясь, но все так же - руки в карманах, а в карманах остатки мелков. А через два часа гадала в метро - поймет он, поймет? И март улыбается мне и отвечает, прищурившись: "Поймет". Я улыбаюсь в ответ и говорю ему, смотря куда-то вниз: "Вряд ли". Май. "Этим вечером ветер ворвался в мой дом".
Мне страшно спать ночами - я не могу спать весной - я боюсь забыть, не суметь, опоздать. И я каждый раз встречаю рассвет, а потом засыпаю, отсчитывая оставшиеся часы сна. Я сбиваю простыню, я скидываю одеяло во сне, я просыпаюсь на полу или не засыпаю вообще, потому что ворочаюсь, ворочаюсь, ворочаюсь. Или же меня будит подсветка мобильника ярким светом в глаза - я достаю флейту и пытаюсь играть под одеялом в темноте. Потом встаю, заворачиваю в одеяло плюшевого енота и Синюю крысу, забираю с собой подушку и иду на кухню - выбирать один из пятнадцати сортов чая.

20:50 

Скалится призрак моих неудач.

heavy mental
Я всегда думала, что он Апрель. И боялась его так назвать, боялась сказать ему, раскрыть эту неприметную тайну. Может, сейчас было бы легче. Ты - Апрель. Но сейчас уже поздно, сейчас он уже не Апрель, а мертвый клок волос, забытый в моем нижнем ящике. Теперь я щедро дарую всем имена, те самые - Поздний Октябрь, Просто Декабрь, Июнь. А скромное имя Апреля забрала, взяла себе, размашисто подписываюсь в конце писем этим весенне-неподходящим мне именем, а особым шиком считаю писать заголовком: "Ноябрю от Апреля", телеграммой - тире-точка-тире, но уж она-то все понимает.
Старое пахнет лавандой, старое пахнет грязью, глупостью, излишним пафосом и лавандой, лавандой из маленького пузырька. Я читаю под столом его-мои-наши записи, нахожу его забытый номер, вспоминаю вновь, а потом мучаюсь весь вечер, плачу втихомолку и думаю все о том же, о старом, о наивном - позвонить? И вдруг он ответит, что тогда? Никто не позовет мне Апреля. Но что я могла сказать мертвому, что я могла сказать седому, что я могла сказать ему, высохшему Апрелю? Рассказывать, запинаясь, о том черно-хмельном июле, о том дрожащем сентябре, о том, как искала в чужих глазах то самое волчье выражение, как у него, о том, как искала конверт, роняя все из рук? Или уверенно бросить ему в лицо доказательства моего успеха в жизни? Я играю даже на ветре, даже на чужих пальцах, я стала верить в себя и только в себя, я, одно бесконечное и одинокое "я". Повторяюсь. Старое пахнет лавандой, как и тот черно-белый шарф.
Ты - Апрель. А я твоя жалкая копия.

02:06 

02 - You're Not Here

heavy mental
Девушка прямо передо мной кричала, зажимая самой себе рот и низко наклоняясь к полу, будто хочет что-то выплюнуть, но никак не может. Ее парень закрывал себе глаза, высоко подняв локоть, обнимал ее и повторял: "Сейчас закончится, сейчас. Ее не убьют. Наверное, ее не убьют. Наверное." Весь фильм она кричала - она кричала, увидев разрушенную дорогу, она кричала, когда нож с легкостью проходил сквозь дверь, она кричала, увидев птицу в клетке и совсем уж истошно вопила, когда увидела труп уборщика. Когда Сибил били трубами, она молчала, лежа у того парня на плече. Парень, кажется, спал.
Остальные в зале постоянно посмеивались, хрустели, хлюпали, шептались, дико смеялись над жуками, над школьными партами, над туманом и над полицейскими. Я шипела на них, а когда они особенно долго хохотали, давясь своими чипсами и газировкой, завязывала шнурки в темноте. Я хлопала палачу, любимому П-Х и выслушивала разговоры за спиной о "железном мужчине-вороне".
Когда двери открылись, и люди стали выходить, я долго щурилась и пыталась понять, понравилось ли им. Она шла позади меня и выкрикивала: "Они призраки, призраки?" А я прыгала через лужи и орала в лица прохожим: "Все мы, все мы в этом мире смертны!" Трое, двое, четверо?
- Что мы смотрели?
- Все мы, все мы в этом мире..
- Что мы смотрели?
- In my restless..
- Сумасшедшие.
- Призраки!
- Все мы, все мы.
- I see that town..
- Что мы смотрели?
- Она умерла?

@музыка: 19 - Silent Heaven

03:39 

Проволочные на краю обрыва.

heavy mental
Я быстро-быстро пролистывала страницы и впервые увидела его глаза.

23:47 

Я могу убить лопатой, а еще и Авокадой.

heavy mental
Оставшийся час я путаюсь в одеяле, а в семь долго лежу под грохот Blind'ов и не могу понять, что это. Я начинаю мыслить только через тридцать долгих минут, постепенно уходя все глубже и глубже, а когда над водой остается только затылок, я выхожу на каменный пол. Будто плыла всю ночь, а сейчас разучилась ходить. Зато я видела рассвет, зато я в четыре даже смогла поспать десять минут, прислонившись к подоконнику. Утопленник вспоминает, что будет сегодня и уже поет в ванной, любуясь серыми глазами, серой кожей и серыми губами. Серой плиткой.
Легко и быстро тону около доски на геометрии, смакуя одну-единственную фразу: "Хоть бы одна сволочь помогла". Она обвиняет меня во лжи, хоть я и правдива, возможно, как никогда еще. Она говорит, что я ничего не знаю, а я слежу за минутной стрелкой и прикидываю, сколько еще до.
Я стою в людском потоке и думаю, куда бежать. И бегу направо, подпрыгивая и озираясь. И стою рядом с ней и глупо-счастливо улыбаюсь. Отдаю ей бутерброд в мятой фольге, отдаю ей две конфетки, отдаю ей полный пакет зефирюшек и улыбаюсь еще глупее и радостнее, потому что увидев бутерброд, она тоже начинает улыбаться.А дальше все беспорядочно, стремительно - сидим на скамейке, она кормит голубей, я изучаю состав леденца и ее тетрадь по английскому, хихикая над заголовком, который гласит: "Are you heartbroken?" Я нахожу в кармане сумки засохшую конфету "Шах", которая еще и в чьих-то, по моему же предположению, волосах из носа. Она в восторге, хохочет и смотрит на мои липкие шоколадные пальцы. Мы идем по столь знакомой улице Юлиуса Фучика, говорим на преведном языке, я играю полами куртки, а она что-то рассказывает о пристрастии Миши к кожаным штанам, я внимательно слушаю чужие диалоги.
- Посмотри, это кафе строят?
- Нет, больше похоже на лобное место.
- Хлипковато. Мало возможностей и места для рубления голов.
Мы говорим руками, зовем друг друга Михаил-Александр, прохожие смотрят на нас очень подозрительно, я перекатываю леденец во рту, мы долго сидим рядом с телеграфом, смотрим на отражения неба и думаем, что бы сейчас делала Злоки. "Бегала вокруг скамейки и фотографировала бы все-все вокруг," - говорю я, и мы улыбаемся. Холодно, очень холодно, мерзнут руки, и мы уже с трудом изображаем ими, что смеемся или грустим. (Михаил? - Александр!) Находим нишу, я кричу, чтобы она быстрее пряталась, ведь в этой нише даже есть вентиляция, даже вентиляция! Кеды, хвосты, диалоги, диалоги. Михаил? Александр, а где же Татьяна?
- Он сказал "лопата".
- Да нет же, Авокада. Авокадо. Авокадо?
- Лопата.
- Тьфу, хорошо еще, что про Кеме мне ничего не послышалось.
Сагу про Дабла, его возлюбленную и сливки из носа мне уже не написать сегодня - спать остается все меньше и меньше, лягу ли я вообще? "Отвечает Александр Друзь!" - c улыбкой сказала бы она.
И как же обидно, как же обидно, что ее третий поезд уже пришел.

21:55 

Follow the Blind!

heavy mental
Даже в темноте я продолжала смотреть на нити дыма, даже когда начали зажигаться разноцветные лампы, я все еще смотрела на дым и жадно вдыхала горький вишневый аромат. А потом меня за руку вела Диана, и мы в той же темноте пытались найти то заколдованное место, откуда будет видно не только барабанную установку.
И я закрывала глаза, молча слушала и не верила. Дым все еще кружил, они все еще играли, Диана все еще стояла рядом, а я все еще не могла проснуться. Так и не проснулась. И юноша в черном с черными глазами молитвенно складывал руки и тоже не мог очнуться, но пел и шептал поочередно все строки. А я кричала в прыжке: "They're wasted and gone!" Цвета менялись каждую секунду, кто-то достал бенгальские огни, запахло октябрем и лавандовым маслом, я уже не могу кричать, потому что осипла уже через пять минут, мои волосы двигаются в такт, кто-то рядом успевает еще и курить. Фиолетовый, зеленый, звездно-синий, белый - я уже не понимаю, какая песня будет следующей, но прыгаю и трясу головой даже под тишину. And Then There Was a Silence - я изувечила свои ногти, свои руки, ноги и шею именно на ней. И как финальное волшебство, которое, впрочем, было совершено четко по плану, - они возвращаются, и весь, весь зал поет хором. We may meet again - мой голос, наверное, дрожит. В темноте мимо пьяных к метро. И спать в трясущемся вагоне, сквозь сон видя огни.
Я дико смеюсь в трубку, приговаривая, захлебываясь от смеха, что умираю. И мышцы смеются, захлебываясь от боли. В такт.

23:30 

Такие разные дни.

heavy mental
Ранним утром она сидит на моей кухне, я завариваю ей земляничный ройбуш, тру красные глаза, она играет ложкой и сама этого не замечает. Я размазываю по щекам капли, оттягиваю нижнее веко и смотрю на нее одним ясным глазом. Мы безнадежно опаздываем, она ест третий кусок клюквенного пирога, а я корчу рожи у зеркала и кричу ей, высунув язык: "Глаз красный, глаз красный?" Мы поем (славная традиция) грязной чашке с прилипшими красными чаинками на стенках на прощанье и выбегаем с сумасшедшими криками о конце света из квартиры, забыв закрыть дверь.
Днем Бедный Ангел находит под чужими окнами разбросанные увядшие нарциссы, она сразу же хватает их, крутит в руках, любуется скукоженными желто-белыми лепестками, пытается вставить мне в волосы цветок, нюхает их и хлопает в ладоши. После долгих уговоров я беру в руки самый изуродованный коричнево-желтый нарцисс, Алиса берет другой, а Ангел фотографирует нас. Мы так и застываем с белыми лицами, блаженными улыбками и старыми мокрыми цветами в руках. В магазине распродажа надувных кругов, я хватаю красный, одеваю на голову и танцую вместе с Алисой танец туземцев, невольно сообщая своим ором работникам магазина о том, что я на Ибице. И Ангел снова нас фотографирует - туземцев с Ибицы. Мы прощаемся на кассе, я протягиваю руки, изображая Ярославну, а потом мы заливаем наше горе, руки и запястья мужским парфюмом.
Вечером я падаю под куст, лежу там в чертополохе и одуванчиках, раскинув ноги и сняв обувь, пока на меня косится алкаш со скамейки. Она падает рядом, стонет о безвозвратно утерянном голубом цвете брюк, который теперь, конечно же, зеленый. Мы засыпаем на пятнадцать минут, я вскакиваю под зуд мобильника, артистично указывая на линию горизонта и приказывая Алисе следовать за кроликом. Мы пытаемся сплести венок, в результате она просто ест стебли в горьком белом молочке, а я посыпаю голову разорванной желтой бахромой и пою что-то кельтское, не понимая, что это.
Ночью я завариваю себе земляничный ройбуш, пью его без сахара, чокаюсь со своим отражением в оконном стекле, допиваю залпом и стою час у откытого окна, чуть ли не плача от сожаления, что мне некому рассказать об этом рассвете, об этих звуках, о небе и облаках. А впрочем, черт с ними, задергиваю занавеску и сплю с ногами на подушке. Кому интересны эти ободранные уродцы-облака и лай бродячих собак в пять утра?

Нетвердый Язык

главная